Совершенно идиотское, неподходящее место для встречи! Протискиваюсь через толпу к своему столику. Достаю сигареты, закуриваю. Квадратное око моего телефона безжизненно. Он непременно должен позвонить, предупредить, если опаздывает. Правда, я и сама изрядно задержалась, загоняя клыкастого кабана своего джипа в запруженный вольер стоянки. Странно, когда я вспоминаю всех мужчин, которые были у меня, то вижу только их тела. Ни душевные свойства, ни выражения лиц, ни манера одеваться — ничто не уцелело в остывшем очаге моей памяти. Наверно, он неплохо пылал, раз испепелил в себе всё то, что свойственно помнить нормальной женщине. Нет, я не помню, красиво или бездарно они любили меня, каковы были в постели и чем пахла их страсть. Все они, бедные и богатые, молодые и старые, запеклись для меня в сгусток безликой физиологии. Возбуждённое мужское тело нисколько не волновало меня, как субстанция, потерявшая индивидуальность, ставшая, хоть и немного, но всё же искривлённым зеркальным отражением других мужских субстанций. Возможно, их кривизна — это то, что я помню.
Сейчас по воле случая я оказалась за столиком бара, где в самом разгаре мужской стриптиз. Какой-то незнакомец позвонил мне и пригласил для очень важного разговора. Но почему именно сюда? О чём можно говорить в окружении половых органов, одуряющей музыки, бабьего визга и проклятых, бесконечно передразнивающих пространство зеркал? Выпить что ли? Да, я хочу чего-нибудь покрепче.
— Мне, пожалуйста, коньяк с «Кюрасао» и с полусухим шампанским. Без сока. Лёд не кладите. Спасибо.
Почему этот гад не звонит? Забыл, кто я? Думает, нашёл девчонку, которая будет его ждать в этом борделе до бесконечности? Всем моим мужикам казалось, что они — боги чувственности, этакие оракулы, знающие как завести меня с пол-оборота, как заставить трепетать непокорную, взбунтовавшуюся «чернь» моего тела. Вот дура, я сама подарила им веру в их исключительность, хотя на самом деле никогда не была благодарна этим самцам и не ценила их. А за что? Секс, особенно приготовленный на грязной кухне, никогда не был для меня деликатесом, любовь же была маскарадом вожделения на улицах Лжи. Здесь всё бутафорское, из бумаги, картона, крашеной ваты. Скатанное в один орущий, нетерпеливый комок, оно жаждет влезть в меня и блаженно взорваться своей секундной победой. Как только всё происходит, маскарад сворачивается и грустные дворники метут улицу Лжи. Мужчина же забывается полным довольства сном. Но я не сплю, я равнодушна ко всему, что происходило, происходит и будет происходить. Я равнодушна к самой жизни, к агрессивным фрикциям её дней и даже к старости, эякулирующей в меня смертью.
Всё, что творится на сцене, скучно и безвкусно. Мужики ужасно двигаются, никакой пластики. Вокруг столько женщин, пропитавших эти стены визгом. Они боготворят идолов своей страсти, мечтают в немой, тусклой, религиозной благодарности содрогаться под их накаченными телами. Слава Богу, я ко всему равнодушна. А это ещё что? Зачем он движется сюда? Почему смотрит на меня, не отрываясь? У него великолепный античный торс, самовлюблённый, сквозящий неприятием женщины. Крупные коричневые соски смотрят на меня с брезгливой досадой. Видно, что они не привыкли к женским губам. Его плотская ненависть завораживает, парализует меня. Придурок проклятый, зачем он прётся ко мне? Разве здесь мало восхищённых дур? Машинально достаю десятидолларовую бумажку, чтобы сунуть ему, напрягаюсь, но он с негодованием мнёт и отбрасывает купюру. Садится на меня, нагло оседлав колени, прижимается выбритым лобком к моему животу. Он даже не возбуждён. Мужчина медленно клонится ко мне, проносит перед моими глазами блюдо со своим стёртым, безликим лицом, касается ледяными руками пунцовой створки моего уха и обрушивает в него вплетённое в дыхание Слово. Затем стриптизёр резко отрывается от меня и уходит за бархатные кулисы, так ни разу и не обернувшись в мою сторону. Обескураженная, с застывшим стаканом в руке, я смотрю ему вслед, вижу, как динамично перемещаются его мощные ягодицы, и десятки раз прокручиваю в голове чёрный, заезженный винил со Словом, сказанным мне.
На улице идёт дождь. Серые, неясные фантомы города сгрудились у мутного потока проспекта, несущего мусор людей и камни автомобилей. Среди них я заперта в чёрную коробку своего воющего джипа. Мои руки на выгнутом скорпионьем хвосте руля. Пальцы раздражённо и беспомощно барабанят по его скользкой коже. Уже целый час я в пробке среди мокрых недвижимых огней и сонных людских, неумело вырезанных силуэтов. Вспоминаю стриптиз. Как-то неприятно он волнует меня. Эти мужчины. Их тела — лишь жалкое отражение того, который грезился мне в юности по ночам. Девическая невзрачность была тогда моим домом. Всё, что я имела, это угри на лице, неуклюжие стариковские очки, перешитые по моей костлявой фигуре обноски и старую бабушку, у которой жила. Но у меня хранилось ещё кое-что, не изгаженное нищетой, комплексами, страхом. Это был Он. Он, который каждую ночь приходил к моей кровати, не чурался моей подростковой некрасивости и торчащих костей. Его внешность была стёрта, а неприятная полуженственность в лице всегда объята тенью. Но тело!.. Изумительное, превосходящее любые эстетические понятия, ослепляющее белизной, играющее неестественной гармонией. Он хватал меня на руки, полусонную, немеющую, опьянённую, и вылетал в окно. Мы поднимались ввысь над картонными коробками города, замирали и мгновенно обрушивались вниз. Под нами разверзалась пропасть, а мой скучный город был только её невзрачной осыпавшейся кромкой. Мы летели всё ниже и ниже, пронизывая плоть земли. Я видела старые, уже вымершие кварталы с втиснутыми в них куполами церквей. Чем ниже мы падали, тем более менялись дома, обрастая то железом, то камнем, то деревом. Потом всё исчезало. И через несколько ступеней золы появлялись новые странные города. Снова земля. Обугленные колонны. Слои пепла. Наконец, мы падаем на дно. Падаем в хаос, становимся частью его бурлящей, мечущейся силы. Мы наслаждаемся его свободой, лепим из неё рыб, зверей планеты. Наперебой придумываем им имена и тут же забываем их. Меня поглощает счастье, вдохновение и гибкое тело моего безликого друга. Он осыпает меня золотой пыльцой, кутает в лепестки, я чувствую себя сердцевиной безымянного цветка в болотах, где все людские названия теряют свой смысл.
Однажды утром, находясь под впечатлением путешествия, я решила нарисовать это феерическое мужское тело. Нашла лист, высохшую школьную акварель, плешивую кисть. Однако воды в кране не оказалось, и я без спросу взяла у бабушки пыльную банку со святой водой, которую та хранила за иконой вместе с высохшими веточками вербы. Откупорила крышку, окунула в неё кисть, развела краски. Увы, у меня ничего не получалось. Только пятна. Грязные растёкшиеся лужи. Что-то перевернулось в моей душе, напрягло тяжёлыми предчувствиями. Не дождавшись ночи, я легла спать. Но сон не лез в мои глаза, ускользал под потолок, повисал там пушистым живым комочком. Мне перестал грезиться мой безликий спутник, и на смену ему пришли обычные девичьи сны, такие же невзрачные, как и моя жизнь. Я плакала, молилась, но краски и святая вода убили Его. С того дня для того, чтобы восстановить грёзы, я начала рисовать. Рыбы, животные, планеты — всё получалось хорошо, а вот обнажённое мужское тело не выходило. Тогда я начала рисовать его одетым. Всё больше и больше я украшала одежду, пытаясь тем самым выразить совершенство тела, спрятанного под ней. Наконец, и рыбы, и животные, и сам хаос перекочевали на мои изощрённые мужские платья. Эта одежда была признанием в любви покинувшему меня Другу. Теперь я красива, богата, умна, весь бомонд носит мои костюмы. Я в зените славы и одиночества.
.............................................
Рассказ «Неделя высокой моды» и роман «Ихтис» полностью — в электронной книге
«Алекс Дарр». PDF, 1260 Кб.
