Чёрная капельница города. Через катетер сочится ночь. Бессонница. Старческий дом умирающего века. Спальный район. Съёмная квартира. Красное женское бельё на спинках кресел.
— Цаган, а Цаган, ты спала когда-нибудь с женщиной?
— Я-то? — отозвалась смазливая коротко стриженная девчонка. — Был такой случай, ещё в школе. Родители на дачу уехали, а мы с подругой по видеку фильм остались смотреть, французский по-моему, как одна классная богатая тётка в негритянку влюбилась. Так они прикольно кувыркались, что аж дух захватывало. Потом негритянка эту тётку в жертву принесла. А всё почему? Парень у этой чёрненькой был смертельно больной, и один колдун сказал, что если его белой породистой кровью лечить, то он непременно выздоровеет. Ну, эта африканка к миллионерше той в прислуги пошла, соблазнила её изощрённо, а потом ножиком горло — раз! В общем, дребедень какая-то. А вот сцены постельные красивые были. Представляешь, два женских тела, одно шикарное чёрно-фиолетовое, сильное, а другое молочное, белое, хрупкое, немолодое, и всё это на красных шёлковых простынях. Насмотрелись мы с подругой сцен этих любовных и попробовать сами решили, нам тогда лет по четырнадцать было, официально девственницами считались. Короче, разделись, в постель легли, целоваться стали. А опыта-то никакого. В общем, не очень, не понравилось мне. А ты, Тома?
— Я — нет, — отозвалась смуглая красотка в ярко-рыжем парике, — но попробовать не против.
— Какой там пробовать?! — отмахнулась Цаган. — С нашей работой, сама знаешь: если успеваешь до койки доползти, и то, слава Богу. У меня лично этот секс вот где, — девчонка сузила и без того раскосые монгольские глаза и провела ребром тонкой ладони по своему горлу, — мужики рвоту вызывают.
— Ха! А кто тебя просил быть проституткой? — недоумённо спросила Тома. Её губы издевательски скривились. — Жила бы с каким-нибудь ублюдком. Скромно. Всё, как у людей: жратва, траханье, дети, сон — обалденно! Он бы тебе изменял с теми же шлюхами, а ты бы его ждала, волновалась, в морги названивала, типа: «Не поступал ли к вам такой-то с золотой печаткой и брюхом волосатым, в рваных сношенных ботинках?» Ты бы его, естественно, ненавидела, проклинала, а всё равно жила бы из-за детей, жалких денег, боязни остаться одной, и изменять ему тоже боялась бы.
— Ничего бы не боялась, — раздражённо выговорила Цаган, — помоги лучше бюстгальтер застегнуть. Ну, как я?
— Шикарно! Супер! Секс бомба! — восхитилась Тома. — Если взорвёшься, любой мужик в кучу дерьма превратится.
— Вот то-то, — довольно протянула Цаган, — а ты говоришь: боялась бы. Весь этот сволочной противоположный пол я имела, имею и буду иметь, а они меня — никогда! — Проститутка томно улыбнулась, качнула обнажёнными бёдрами и с наигранной страстностью провела пальцами по своему телу.
— Стой! — всполошилась Тома. — Телефон! — она вытащила маленькую трубочку и, мило пощебетав с минуту, радостно сообщила: — Аларафчик из ресторана звонил. Говорит, что в город итальянцы приехали представительство фирмы своей открывать. Ну, братва «ленинская», что центр контролирует, принять их решила, под городское начальство закосили.
— Представляю, прикольное начальство! — захохотала Цаган. — Жлобы двухметровые, рукава на рубашках от мускулов лопаются, а в карманах семечки, мятые доллары и патроны, и все подчистую — от отморозков до бригадиров — каким-нибудь «Паша Картье» на километр благоухают. Этакие «цветы ада».
— Так вот, — увлечённо продолжала Тома, — напоили их в ресторане у дяди Сабика до поросячьего визга. Сейчас в интурист повезут. Итальяшки совсем разошлись, девочек в номера требуют. Алараф говорит: «Если ублажите как следует — по пятьсот баксов и неделя отдыха». Собирайся, подруга! Ребята с минуты на минуту подъедут. Говорят, чтобы у свалки, как всегда, ждали.
Девушки нацепили дешёвую бижутерию, вышли в мрачный прокуренный подъезд, заперли не раз травмированную пьяной братвой дверь и провалились в ночь.
— Хорошо, что мы в пригороде квартиру сняли, — сказала Цаган, вдохнув свежий ночной воздух. — Менты опять же не отслеживают, да и спокойно как-то.
— Ты лучше не голову задирай, а под ноги смотри, — недовольно буркнула Цаган, больно сдавив её локоть.
— Что это за звезда? — не унималась Тома, не обратив ни малейшего внимания на упрёк подруги. — Видишь, яркая, и пульсирует будто.
— Ещё раз повторяю, — настойчиво сказала Цаган, — думай, чтобы у тебя между ног хорошо пульсировало, а звёзды подождут. Сама знаешь, что бывает, когда клиент не доволен. Алараф...
— Да пошла ты со своим Аларафом! Не боюсь я его вовсе! Подумаешь, отморозок грустный. А иностранцы всё равно в усмерть напились, им бы подрочиться только.
— Хоть бы, — тяжело вздохнула Цаган.
Через несколько минут девушки добрались до свалки, зловещими руинами растянувшейся вдоль автотрассы, по которой сновали грязные комки автомобилей.
— У ребят наших «мерс» зелёный, — озабоченно сказала Тома, взглянув на золотые часики. — Ну, тот, помнишь, что у дяди Сабика за долги отняли? Классная тачка! Мне на такую никогда не заработать.
— Почему? — пожала плечами Цаган. — Понравишься какому-нибудь итальяшке, он тебя, глядишь, замуж возьмёт, а там и вилла на море, и тачка не одна...
— Да, слышу, — насторожилась Цаган, — а кто там может быть ночью?
— Кто, кто — покойники, наверно. Говорят, на месте свалки кладбище было очень старинное. В начале купцов и попов всяких там хоронили, а потом, после революции, когда холера началась, всех в общую яму сыпали. Потом кладбище закрыли и свалку металлолома устроили.
Девушки подошли к ещё сохранившейся чугунной кладбищенской ограде, украшенной задохнувшимися скорбью личиками толстощёких херувимов, и осторожно заглянули на территорию свалки.
— Смотри, — прошептала Цаган, — там люди какие-то ходят. И тачки, смотри, дорогущие, не то, что битый «мерс» дяди Сабика.
— Пойдём поближе, — предложила Тома, — посмотрим, что они там делают.
— А ребята приедут?
— Ничего, подождут с минуту. Мы только одним глазком.
— Что-то неспокойно мне на душе, — запричитала Цаган.— Говорю тебе, гадалка мне смерть от пули в девятнадцать лет нагадала.
— Вот дура! Да плюнь ты! Как можно гадалкам верить? Я вот — ни чёрту, ни Богу... Мне тоже многое предсказывали, не слаще твоего вышло, а я, как видишь, жива здорова. Пойдём.
Девушки, крадучись, пробрались в развороченные трактором кладбищенские ворота и, прячась за изувеченными трупами автомобилей, направились туда, откуда раздавались голоса.
— Смотри, что это? — вскрикнула Цаган, заткнув рот ладонью.
Прямо на середине расчищенной от металлолома площадки, в центре огромной пятиконечной звезды стоял железный стол, на котором пылали чёрные свечи в деревянных чашках. Вокруг собралась толпа дорого и со вкусом одетых женщин. Все они как-то странно суетились, бормотали и были чем-то сильно возбуждены. Через некоторое время из толпы вышла пожилая женщина, скинула чёрный плащ и оказалась совершенно голой. Она подошла к железному столу и, поддерживаемая другой, но уже молодой и красивой женщиной в красном плаще, легла на его поверхность. Молодая женщина повернулась к толпе, высоко подняла изящные тонкие руки, исчерченные какими-то знаками, и начала произносить непонятные слова.
— Что значит «Сатан, оро те про арте ...»? — шёпотом спросила Тома.
— Не знаю, — испуганно пожала плечами Цаган, — заклинание, наверно. На сатанистов похоже или секта какая?
Закончив молитвенные вопрошания, женщина в красном достала чашу и поставила её на расплывшееся морщинистое тело лежащей...
— Господи! — Тома отпрянула в сторону и лихорадочно забилась в истерике. — Смотри, они хотят убить ребёнка! Мальчика! — Цаган метнулась к подруге, заткнула ей рот и неосторожно выглянула из укрытия. Всё было, как в страшном кино. Красная женщина схватила орущего ребёнка за ногу, потрясая им, подняла высоко над толпой, другой рукой достала нож, размахнулась...
— Стой, сука! — заорала Цаган. — Ребёнка не трожь!
Женщина опешила, выронила дитя и издала бешеный, душераздирающий вопль. Грохот выстрела распорол свалочную ночь пополам.
— Бежим, Цаган! — завопила Тома, волоча за руку дрожащую подругу. — Они нас убьют!
Ломая каблуки, спотыкаясь, царапаясь в кровь о торчащие куски металла, девушки опрометью ринулись к выходу. Пули свистели над их головами, злорадно звякали, ударяясь о груды железных черепов автомобилей. Первой упала Цаган.
— Я говорила, — хрипела она, захлёбываясь кровью, — гадалка была права! Пуля в 19 лет. А ты ни в Бога, ни в чёр...— Её хрупкое тельце конвульсивно скрючилось, и девушка в одно мгновение стала похожа на высохшую стрекозу, застывшую между стекольных рам окна.
Тома бежала вперёд, не чувствуя земли под ногами. Вот уже виден выход, фары знакомого «мерседеса», мощная фигура Аларафа, чёрный предмет в его руке.
— Помогите! — закричала Тома из последних сил, раздирая окровавленными руками пространство. Но Алараф ни с того ни с сего выстрелил, и девушка упала навзничь.
— Я, кажется, кого-то завалил, — сказал бандит, садясь в машину, — темно, ни хрена не видно. Поехали отсюда. — «Мерседес» дёрнулся, испуганно отскочил от кладбищенских ворот, неуклюже вылез багажником на трассу, и был снесён ревущим зверем возникшего неизвестно откуда бензовоза. Тяжёлая машина слетела с дороги, скомкала под собой игрушечный «мерседес», несколько раз перевернулась и взорвалась, покрыв драным саваном огня всё пространство бывшего кладбища.
Ближе к утру район свалки был оцеплен милицией. Пожарные утопили его в густой пене, и потому земля сильно просела, образовав многочисленные котлованы. Когда огонь был полностью задавлен, следственная бригада вышла на поиски улик и трупов, но неожиданно обнаружила в одной из ям висящий на полусгнивших корнях дерева орущий мешок. В нём был чудом уцелевший ребёнок. Ниже, на самом дне котлована из глиняной жижи и пепла выступал портик неизвестного каменного строения.
Милицейский рапорт был скуп, как убранство протестантской церкви: «Сегодня ночью на территории свалки, принадлежащей ООО «Денебола», произошла криминальная разборка, повлекшая за собою автокатастрофу на Лабрском шоссе. Найден 21 обгоревший труп. Из найденных никто не опознан».
Две иконописно вытянутые тени на пыльном полу. Кабинет археолога завален книгами и рукописями.
— Как Вы думаете, — спросил следователь у пожилого профессора кафедры археологии, — что за руины обнаружены вследствие проседания почвы на территории бывшего кладбища?
Профессор снисходительно улыбнулся и вымолвил:
— Это всего лишь фундамент церкви. — Затем он открыл бар, извлёк запылённую бутылку коньяка и налил в напёрсточные рюмочки себе и следователю. — Выпейте, господин следователь. Коньяк отменный, сталинский, из отцовской коллекции. Так вот, — продолжал он, — я заглянул в архивы и неожиданно нашёл папку, помеченную грифом «Инкогнито», наложенным на сии документы ещё царской секретной полицией. В ней содержатся сведения о кладбищенской Вознесенской церкви, выстроенной иждивением графини Ц. Савской над могилой своего мужа, между прочим, завзятого масона и каббалиста. — Профессор громко чихнул, утёрся рукавом и вытащил грязно-жёлтые кисло пахнущие исписанные выцветшими чернилами листки. — А это донесения на священников, служивших на кладбище. Скажу честно, я был потрясён разнообразием их судеб, но, тем не менее, всех святых отцов преследовал один рок.
— Какой же? — оживился следователь, с явным интересом взглянув на жидкость в сталинской бутылке.
— Сумасшествие. Да, — профессор сверкнул очками, — именно умственное помешательство священнослужителей сделало эту церковь бесприходной и даже проклятой. Вот, взгляните, письмо благочинного Знаменского округа епископу Флавиану.
Следователь поднёс ветхий листок к самым глазам и, пытаясь разобраться в неясном дерганом почерке, начал читать по слогам:
Ваше Преосвященство, написать Вашей милости меня вынудили странные события, имеющие быть в Вознесенской церкви моего благочиния. Настоятель сего прихода отец Иеремия был уличён в соблазнительном поведении, а именно: во время литургии разговаривал с покойниками на «ангельском языке»; остриг волосы и бороды, утверждая, что духи мёртвых птиц плетут в них гнёзда и высиживают там поминальные субботы, через праздную скорбь которых можно увидеть, что ада не существует. На всенощной под Преображение Господне сей богохульник вместо молитвы на благословение хлебов громогласно прочёл следующее: «О, Ра, обитающий в вышних и нижних земли! О, творец великого первозмия, величаю тебя! Бог Тот и богиня Маат определили путь вчерашнего дня твоего. Твой храм в Гелиополе подлунном справляет праздник насыщения мира светом, достигающим ядовитые подземелья души. О, ты, вечно странствующий туда же, где и был вчера, благослови хлеб сей» — после таковых ужасных слов отец Иеремия не мог пошевелиться долго, а лицо его то бледнело, то покрывалось испариной. Прихожане и староста сами подтверждают, что их настоятель на проповеди говорил богохульные речи. Во-первых, что христианство якобы пришло из Египта, Во-вторых, что Христос, Осирис и Гермес Трисмегист — суть один образ Бога, в-третьих, что пасхальный кулич есть то же, что и языческий фаллос. Ваше Преосвященство, досточтимый пастырь, просим принять меры против означенного выше священника и подвергнуть его духовному суду.
Смиренный послушник Вашего Преосвященства
протоиерей Пётр Крец
Подписали 76 прихожан
21 сентября 1911 года от Р.Х.
— Вот так-то, товарищ следователь, — загадочно сказал профессор. — У меня есть материалы и на других священников, обвинённых не только в масонстве и мистицизме, но и в мужеложстве. Несчастная церковь. — Профессор покачал головой, задумчиво посмотрел на бутылку коньяка. — После революции тамошнего настоятеля распяли прямо на царских вратах, а в 50-ые годы церковь зверски разрушили, не оставив камня на камне. Если, конечно, наша драгоценная милиция не будет против, я всё-таки, любопытства ради, хотел бы лично изучить этот старый фундамент.
— Конечно, милости просим, — согласился осоловевший следователь, осушивший шестой напёрсток коньяка, — следствию Вы нисколько не помешаете.
На следующее утро профессор, облачённый в высокие сапоги и охотничью куртку, приехал на кладбище. Он деловито осмотрел пространство, потёр между пальцев липкий грунт и, неуклюже цепляясь за корни, сполз в яму. Постепенно его скептицизм подвергся брожению и, наконец, выразился в суеверный религиозный страх. Он что-то промямлил себе под нос, споткнулся и грузно сел в глиняную жижу. «Смотрите, что я нашёл! — завопил он скопившимся вокруг котлована зевакам. — Здесь барельефы! Очень древние базальтовые барельефы!» Спустившиеся в яму увидели то, что так потрясло профессора: все каменные руины были покрыты проступающими через грязь и пепел очертаниями крылатых женщин. Их тела неестественно выгибались в развратных позах. На таинственных стенах были запечатлены сотни невероятных сексуальных позиций. Птичье-заострённые лица крылатых богинь выражали неземное, почти наркотическое упоение. Глаза были полуприкрыты, как в лёгком полуденном забытьи, а на губах играла чувственная истома, слегка прикрытая наивной улыбкой. Крылатые существа совокуплялись с себе подобными, с мужчинами в воинских шлемах, с бесполыми духами мёртвых, с цветами, бабочками, дождём, молниями, морской бурей, городами, траурными шествиями, амфорами, заваленными едой столами. Профессор поморщился, размазал по лицу глину и устало сказал: «Я не знаю, чья эта культура, что эти камни делают в России, кто на них изображён. Я вообще больше ничего не знаю».
Раскопки шли полным ходом. И вот из земли показались очертания гигантского сооружения. Уже через неделю на свет появилась статуя лежащей богини. Переживая страшные муки, она рожала паука в виде солнечного диска. «Все находки, — увлечённо рассказывал профессор, — близки своей статикой, пропорциями и колоритом античным, но, тем не менее, существенно отличаются сюжетной линией. Допустим, Тесей покидает спящую Ариадну. Но он не просто уходит, как на греческих пеликах, а входит в лоно женщины и заново рождается через её рот. Аид вовсе не похищает Персефону, а Персефона выпивает властителя ада из поданного слугами кубка. Сам властитель представлен в виде некой аморфной сущности, заключившей в себе сумрачный Тартар, Асфоделевые луга, мутную клоаку Кокита, Стикса и Ахеронта. Он более походит на предсмертное состояние души, чем на мрачного бога, ибо глаза Персефоны запечатаны печатями великого Первоужаса — недоразвитого дитя, стыдливо скрываемого Всевышним. Возможно, найденный храм являлся святилищем проституток и был посвящён Милитте или Кибеле, или ещё какой-нибудь богине плотских утех. Во всяком случае, он очень похож на Коринфское капище, где собирались пилигримы со всего мира, чтобы почтить дар бездонной чувственности, обитающий в человеке. Оскоплённые хиеродулы с благоговением раздвигали лёгкую газовую ткань, и лишённый одежд чужестранец проваливался в бассейн, наполненный не водой, а месивом из влажных женских тел. Вагина Матери мира поглощала его целиком, чтобы прославить всё, что вечно молодо, безрассудно свято, праведнически порочно. В те времена плоть не таила в себе греха, так как любая женщина могла зачать и родить Бога».
.................................................
Сюрреалистическая повесть полностью содержится в арх. файле.
Word,
109 Кб. 16.04.07.
