Всякий раз, когда я открываю эту книгу, книга открывает меня. Блудливые духи немых кошмаров мерещатся мне в хранилищах казённых библиотек, в дубовых кабинетах и везде, где она может безжалостно листать мою испуганную душу своими слюнявыми пальцами двойных смыслов кабалистических символов, перевёрнутых аллегорий. Тщедушным сильфом, облечённым магической властью букв, спаянных в ожерелье развратнейшего гекзаметра или цепи аритмичной прокажённой прозы, книга прячется на захламленной колокольне моего подсознания. Её священно фанатичная цель — раскачивать колокола моих слезящихся воспалённых очей, рвать паутинки сосудов, заплетших воспалённые глазные углы, марать многочисленные цыганские юбки страниц моей незрячей, наркотически образной верой в написанное слово. Книга любит бездушно пользовать каждого понравившегося ей человека. Её не волнует обыденная жизнь своих жертв, их жалкое полубытие, стянутое чемоданными ремнями непредвиденных трагических ситуаций и липкой лентой идиотского комизма незаслуженных везений. Книга затыкает нос, спотыкаясь о смердящие груды тупых однополых выводов, прозванных богиней красивых ягодиц Судьбой «эмпирическим опытом человечества». Книга вечно больна многоликой формой. Трусливо я отдаю ей последние гривенники своей свободы.
То, что книги всегда читали людей, для меня не секрет, но человек тоже не отличался пассивностью и по мере сил боролся со своим унизительным рабством. Неведомо, кто положил начало этой вражде. Может, мудрец-отцеотступник Хам, читавший сквозь горючие слёзы и воинственный смех на обнажённом теле своего отца Ноя «Апокалипсис» беспечной, расслабленной вином плоти, приговорённой страшным судом разума к мучительно медленной казни через старение? Однако поистине несчастен тот, кто думает, что пыльные монастырские стеллажи могут быть пожизненной темницей книг, а огонь их бесславным концом. Дьявольская ложь! Мы, зачитанные книгами до язвенных дыр и молочной катаракты, сами уготовали себе позорный конец, при котором нас оплачут, затем остервенело воткнут в адские земляные полки наших могил. Может, тогда нас наконец прочтёт Бог?
Влажной Гефсиманской ночью Христос сказал апостолу Иоанну: «Пока ты молод, волен идти, куда хочешь, а когда состаришься, иные возьмут тебя и поведут туда, куда ты не желаешь». Понял ли юный Иоанн слова Учителя или только сделал вид, задумчиво сведя густые иудейские брови? «Как молодость может сочетаться со свободой? — думал он. — Как младенец может жениться на старухе или необрезанный сочетаться с дочерью Сиона? Что такое молодость? Родители, учителя или идеальная голодная плоть, окрашивающая каждый предмет, или знание, или даже шальную мысль в глубокие оттенки пурпурного одуряющего вожделения?» Наивен был Иоанн тогда, а когда прозрел, книги похоронили его заживо на острове Патмос. Юношеская любовь с миром несравненно духовнее, чем старческая с Богом.
Говорят, существует Евангелие. Оно крепко держит украденный в Кане Галилейской сосуд жизни. Когда хочет, переворачивает его с ног на голову... Нет, не для того, чтобы густой винный осадок смерти постепенно перекочевал из заострённого днища в узкое фаллическое горлышко. Евангелие презирает покой, анафемствует все формы существующих систем, обильно осыпая алтари их капищ кадильными искрами духовных бунтов. Оно размахивает жизнью, как пращой, бесконечно оправдывает нищих бедняг, милостиво подставляя для поцелуев холёные ладони своих роскошных эмалевых окладов и теснённых золотом переплётов. В ком-то оно видит зверя, выходящего из воды, а в ком-то — пророка, возносящегося на небеса. Евангелие забавляется с мужским и женским началом, стравливает их, как голодных псов, и, доведя до исступления, разнимает, загоняя в королевские псарни бесполых монастырей. Смешиваясь с фазаньим мясом, оно наполняет рты подлых вождей народа и солит пресные похлёбки юродивых гениев. Им посеяны величайшие противоречия, и даже каменистая почва даёт обильные всходы.
Я много слышал о Евангелии, но, испугавшись, что Оно двояко прочтёт меня, отправился в добровольное изгнание на перекрёстки проезжих дорог. Там мне пришлось клянчить милостыню у жирных эпикурейских трактатов, лениво величавших вездесущую предвечную фатальность. Да и что греха таить, приторговывать собой среди фривольных романов, тошнотворно пахших полуистлевшими мехами, выдохшимся парфюмом, лакейским пристрастием к винному разновкусию. Так, унижаясь, нищенствуя и голодая, я забрёл в средневековье. Отсюда простирался пустырь, заваленный липкой золой. Почти восемнадцать лет благочестивые отцы Тридентского Собора венчали на этом месте еретические книги с огнём. Святые головы в драгоценных митрах соблазняло всё, что имело вид книги или женщины, ибо и то, и другое влекло прелюбодейство. Вот и святая Варвара, запечатлённая искусной кистью на створке алтаря. Что у неё в руках? Евангелие? Молитвенник? А если — нет? А если это невразумительный «Карпократион», нашёптанный похотливым инкубом, или треклятая «Валентинова истина», подобно чуме всюду рассовавшая заразные бинты гностицизма, или, что ещё страшнее, — «Герметические молитвы»? Женщина с книгой — заведомо ведьма, даже если она святая. Но, как известно, ничто так не плодовито, как насильственная смерть. Именно она породила эротические послания Пикарда, по стонам которых можно было понять, что всякий дух, воспламененный женщиной, должен немедленно получить ее и идти, и размножаться, как написано в Библии. Все женщины, прочитанные посланиями Пикарда, были на сносях и разрешались от бремени, гримасничая, хохоча и распевая непристойные песни. Гуситские стальные челюсти растерзали воспалённую плоть, но не взбесившийся дух, который ещё тысячи раз совокуплялся в виноградных долинах Базиликаты, Абруццев, Пьемонта и даже в центре Парижа на Гревской площади, где Людовик IX купил у черни свою меланхоличную святость.
Раздевшись донага, я ступил на пустырь и вывалялся в книжной золе. Чёрная плоть налипла на мою душу так же, как красная глина того бескрылого ангела, что захотел быть мужчиной... В общем, я родился...
Моя бедная мать была изнасилована во сне, зачала и, проносив меня ровно тридцать три недели, почувствовала вереницу схваток, сопровождаемую поводырём сильнейших болей в крестце. Родильный дом находился в двенадцати километрах от места моего рождения, но единственный почти убитый «рафик» скорой помощи угодил в дорожную яму, напился жидкой грязи и заглох, отдав предпочтение молчаливой лесной хляби, а не истошно орущей женщине. Ничего не оставалось, как только позвать повитуху, жившую по соседству. Бабка всячески старалась успокоить бешено сокращающуюся материнскую матку, но ни лисье ворчание родильной молитвы, ни мазь из заячьей желчи, ни втиснутая меж мокрых половых губ жаба с зашитым белой ниткой ртом не помогли. Мать стонала, молила о помощи, пыталась встать со скрипучей деревенской кровати, однако схватки властным движением толкали её обратно в объятия растерзанных кровавых простыней и жёсткой, ломающей шею подушки. Старуха объяснила мечущимся родственникам: «Мясные врата сами отпёрлись, не затворить уж», — написала на клочке поминальной записки «Блажен иже имет и разбиет младенцы своя о камень», лихо распустила седые, пропахшие луком волосы и трижды плюнула в искажённое болью материно лицо водой из дворового умывальника. В это время, слава Богу, к дому подкатил кое-как выкарабкавшийся из западни «рафик» скорой помощи, и матери сделали укол понтапона...
Я родился весом полтора килограмма, и когда мать увидела моё синюшное уродливое тельце под черепашьим панцирем стеклянного колпака, то потеряла сознание. Очнувшись, тут же отреклась от меня. Не разу в жизни я не осудил её за этот поступок. Отсутствие физиологических родителей позволило мне свято уверовать в мою исключительность. Мне казалось, что я существовал вечно, а не родился, как все заурядные дети, от трения скользкого мужицкого члена о вечно голодное бабье влагалище. Затем в роддоме случился пожар. Пьяный ночной сторож прикорнул в комнате кастелянши, позабыв выключить электрический чайник. В отличие от остальных детей, я остался жив. Подобно младенцу Иисусу, я избежал смерти первенцев, хотя меня искал не царственный самодур, а банальная случайность, впрочем, не менее жестокая, чем Ирод Великий. Как у Иисуса, у меня был приёмный отец. И ещё одно странное качество, принёсшее мне невыразимое наслаждение: эстетика полуразрушенных железобетонных конструкций восторгала меня не менее чем римские Фори Империали, и вызывала эмоции, в тысячи раз превосходящие экстазы религиозных эротоманов. Наблюдая божественную нефункциональность того или иного мёртвого гиганта, из развороченного тела которого вылезали кости железных балок, вен труб и нервы арматур, я воображал, что не только мир, но и человеческий Бог жаждет вырваться из собственных архаизмов и найти новые формы растворённости. Когда-то Он сходил в образе росы на шелковистое овечье руно, а сейчас — в виде диоксинов, заражающих раком не только опостылевшее человечество, но камень и металл. Неопалимая купина стала формой компьютерного вируса, а атеизм — антиглобализмом.
Здесь на рабочей окраине города находится полуразрушенный железобетонный мост. Его зловещие руины нависают над заброшенной железнодорожной станцией, где январской глубокой ночью свершилось неожиданное свидание двух пассажирских поездов, запечатлённое поцелуем смерти. Составы неслись с максимальной скоростью, удар был дьявольски силён. У следственной комиссии сложилось впечатление, что машинисты просто не видели друг друга или спали, хотя какой-то сумасшедший из плацкартного вагона за минуту до катастрофы с воплями искал стоп-кран.
Один дряхлый старик распускал слухи, что место катастрофы издревле проклято, так как там похоронен Понтий Пилат. Старика, конечно, не слушали, только злобно плевали вслед и вертели пальцами у висков, но тот не унимался и продолжал свои сумасшедшие бредни. Не знаю почему, но мне страсть как хотелось навестить старика-отшельника, тем более что народная молва немало сплетничала о его странном прошлом. Когда-то он был иеромонахом третьеразрядного монастыря на Урале, прислуживал в трапезной, старух исповедовал, даже отходную по одному партийцу читал тайно. Но вдруг приспичило ему подвижничать. Роздал он свои жалкие монашеские пожитки: парамант — келарю, клобук — привратнику, игуменскому келейнику — хромовые сапоги, себе только исподнюю рубаху оставил, в которой по храму во время монашеского пострига полз. Распрощавшись с братией и получив увольнительную за штат грамоту, он отправился за гору Волчиху в лес, где выкопал себе землянку и положил начало еженощной слёзной молитве. Народ русский, падкий до христолюбцев и юродивых, прознал о подвижнике, который как «един от древних» в пустыньке спасается, и слепой, хромой, оспенной, золотушной вереницей потянулся в лес. Потом так случилось, что одна девушка душевнобольная на исповедь к иеромонаху пришла и рассказала, как отец её тайно от матери развращал. Мать — в магазин или по воду, а он дочку на руки посадит и ласкает, и целует её нежно в ушко, будто по-родственному. Сидит девочка, в комочек сжимается, отцову щетину, пропахшую самогоном и махоркой, ладошкой отпихивает и чувствует, как твердеет, наливается папина плоть, как хочет забить в её костлявое детское тельце кривой кожаный гвоздь. Вонючее мужское тело вдавливает девочку в деревянный пол, чтобы утопить хрипом, слюнями и жгучей болью. Иеромонах, пока исповедь слушал, весь сомлел. Хотел сорвать с себя епитрахиль и бежать из кельи, чтобы не слышать страшно распалившего его мерзостного рассказа, но что-то не давало ему пошевелиться, а затем развязало руки и губы. То, чертыхаясь, то, молясь, он кусал бледную грудь извивающейся духовной дочери, ища грязным тупым пальцем отверстие блаженства, ненавидя и боясь которое, он когда-то сбежал в монастырь, чтобы жить звериной жизнью аскета, а по ночам чувствовать, как тёплая бездна сжирает мир, выплёвывая кресты, обеты и вериги. Когда монах оторвался от распластанного тела девушки, она была уже мертва. Испугавшись людского мщения, он отволок свою жертву далеко в лес, спрятал в дупло и молился об её чудесном воскресении. Чуда не произошло. Три дня в подвале при свете керосиновой лампы ражий милиционер молотил монаха ногами, пока тот во всём не сознался. Суд признал его виновным и отправил в самую жестокую психушку области на верную смерть. Через несколько лет случилась перестройка, из-за отсутствия финансирования больницу ликвидировали, предварительно разогнав всех сумасшедших, среди которых был и соблазнённый аскет. Каким-то образом он забрёл сюда и поселился недалеко от станции в покосившемся дровяном сарае. Однажды я зашёл к нему зимним воскресным утром. Монашеская лачуга совершенно заиндевела, и я обнаружил её среди других сараев только по наличию куцей струйки печного дыма, приколотой к чёрному рукаву трубы. Подойдя к хижине, я уверенно стукнул в рассохшуюся шаткую дверь, мнимо запертую на ржавую оконную щеколду. Из-за двери послышалось нервное шевеление, как будто хозяин что-то судорожно прятал, и затем раздался хриплый неласковый голос:
— Что надо?
— Меня интересует... — с полсекунды я неуверенно помедлил, — Понтий Пилат.
Дверь немедленно отварилась, и из угарной затхлой темноты на меня уставились проницательные глаза, оправленные в тяжёлые багровые веки.
— Кто ты? — глухо кашляя и задыхаясь, спросил старик. — Впрочем, мне — плевать. Что ты хочешь знать о Пилате?
Я шагнул навстречу старику и тут же ударился о низкую дверную притолоку.
— Бе-е-ре-е-ги-и-ись, — протянул старик, — это тебе не архиерейские покои, башку в два счёта расшибить можно.
— А вы, правда, монахом были? — ни с того, ни с сего спросил я, потирая ушибленный лоб. Мне даже не пришло в голову, что воспоминания могут вызвать у старика хандру или злобу.
— Да, монах, монах, потерял рясу на панах, — усмехнулся старик, вопреки моим опасениям нисколько не смутившись, — а сейчас сторож, Пилатову могилу стерегу.
Пока он кашлял и возился с лампадой перед большим образом, спрятавшимся в кружева из фольги и выцветшие бумажные розаны, я сумел разглядеть келью получше. Кроме самого хозяина, здесь обитал худющий пёс. Он трусливо поджимал хвост, услужливо поскуливал, шевелил обрубками ушей и постоянно приседал на чёрные лохмотья рясы в углу.
— Что, хорошая собака? — спросил старик, поймав мой любопытный взгляд. — Одиноко одному бывает, а псинка ластится, руки лижет... Богу ведь тоже одиноко было, потому и человека себе на грех выдумал, теперь мается с ним. А человек, как пёс тот, скулит, то бишь молится, ждёт, когда ему сверху косточку кинут или приласкают.
— Почему в день катастрофы поездов, — спросил я, — вы всем рассказывали, что в этом повинен Пилат и что будто бы он здесь похоронен?
— Да, святая правда, — вымолвил старик, потрепав пса за загривок, — только плоть его мытарствовала долго. Давно то было. Тиберий, император, от сифилиса помирал, а нунций его Велезиан привёз Пилата в Рим. Пилат же, не будь дурак, нацепил на себя хитон Христов нетканый, о котором солдаты жребий кидали, и во дворец таковым заявился. Не признал его император, говорит: «Красным глаза заливает, смотреть не могу, больно». Во второй раз пришёл Пилат, язвы императорские и волдыри из чистого золота вылил и на блюде серебряном в дар Тиберию преподнес, будто сифилис — не кара Божия, а награда, самой Венерой дарованная. Опять не признал его император, а язвам и волдырям золотым дивился и к телу своему прикладывал, говорил: «Бог в моих членах зачался, и дыры по всему телу сверлит, чтобы дышать ему хорошо было». Третий раз пришёл Пилат ко двору. Уже саму Венеру, из кости, золота и алебастра искусно сделанную, привёз, а вместо хитона Господня тогу-претексту с полосой красной на себя нацепил. Тут-то его Тиберий и признал. Разъярился, Венеру ногой расшиб, слюной ядовитой брызжет, кричит: «Бог, который во мне, зачался не от Венеры, а от пророка того, которого ты распял. Забыл, болван, что и Гермес в новомесячье на землю юношей сходит?» В общем, казнили Пилата и с Фабрициева моста в Тибр бросили. Духи же беспутные, трупу радуясь, одежду ему из водорослей и сетей сплели, глазами утопленников украсили, глиною оторочили и как царя своего чествовать стали. Тогда Тиберий приказал тело Пилатово выловить, в северную страну к варварам отвезти и в овраг бросить. А уже в наше время зеки тут копались, по приказу Сталина железную дорогу строили. Так один мужичок местный, что при стройке охранником служил, рассказывал мне, как в одну ночь человечка здесь толстого видел, рыскал тут всё по каналам, вынюхивал, искал что-то. Охранник, ясно дело, думал, что зек сбежал, уж больно он на политического похож, барыга бы зайцем убёг, а этот дурик из интеллигентов что ли, неловкий какой-то, да и тучный малость. Ну, он в него для острастки с ружья пальнул, а тот обернулся, пальцем погрозил и сквозь землю провалился, словно в ад ушёл. Мужичок, конечно, струхнул маленько да пошёл первачом в каптерке догнаться, думал, показалась ему чертовщина какая. Оно и понятно: раз церкви ломают, значит, черти на свет Божий лезут... В ту ночь проклятую, ну знаешь, когда поезда врезались, я молился и по наитию Божьему Писание читать захотел, хоть в акафист тыкать Его и не положено, а всё ж прервался на седьмом икосе, взял книгу, наобум открыл и читаю: «Тогда Пилат опять вошёл в преторию и призвал Иисуса и сказал Ему: Ты Царь Иудейский? Иисус отвечал ему: от себя ли ты говоришь или другие сказали тебе обо мне? Пилат отвечал: разве я иудей? Твой народ и первосвященники предали Тебя мне; что Ты сделал? Иисус отвечал: Царство Моё не от мира сего; и если бы от мира было Царство Моё...», вдруг вспышка, грохот страшный, я ничего понять не могу. Мерещится мне, что то Царство, которое не от мира, на то царство, которое от мира, наскочило, будто и Божеское, и человеческое друг на друга ринулось и погибло. Я с колен вскочил и как был в исподнем босяком на улицу выбежал, а над станцией уже зарево полыхает, вагоны гармошкой сложились, будто дьявол на них какую музыку сыграл. Люди вокруг валяются, стонут, а между них, слышь, Пилат бродит. Да не привидение он, а, как человек живой, в тоге сенаторской белой с венком золотым на голове из листиков. Бродит, еле земли касается, каждому страдальцу в лицо, как в окошко церковное заглядывает, подолгу всматривается, ждёт, когда изморозь жизни, стает и Тот, которого он распял, ему увидится. Так-то... Знаешь, иногда лунной ночкой на станцию выйду и на мост, разрушенный взрывом, гляжу, а он над Пилатом, как пята Божия, нависает, словно раздавить его хочет, как таракашку того, что за коркой хлебной притаился.
