1 2 3
4
* * *
Всё не так. Изнутри что-то
гложет.
Как будто в районе сердца
что-то гниет.
Надо почистить к
ужину рыбу. Это поможет
Успокоиться. Скоро лучший на свете мужчина с работы придет.
Беру в руку нож. Мысли о смерти.
Нет, всё не так трагично. Умирать пока что не нужно.
Просто сами, если хотите, на досуге проверьте,
О чем вы думаете, держа в руках холодное оружие.
Танцую с ножом в руке. Виноваты нервы.
Дошла до ручки. Сумасшедшая. Дура.
Но я так устала, что он называет стервой.
Да разве бывают стервы с моей-то фигурой?!
Злобно втыкаю нож в стену. Вытаскиваю снова.
Да! Я совсем больная! Так мне и надо!
Но он же не слушает из того, что я говорю, ни слова.
И не обращает внимания на мою новую губную помаду.
Шаги в подъезде. Сейчас войдет самый лучший мужчина.
И спросит: «Что это ты прыгаешь с ножом в руке?!»
Возможно, я еще успею придумать причину,
До того, как ключ повернется в замке.
* * *
Поверь в меня. Открой мне
дверь.
Закрой на ключ. Замок
проверь.
Замку поверь, как верит
дверь.
Открой меня. Меня проверь.
И никогда не забывай.
Почаще в
рюмку наливай.
Не забывай. не
разбивай.
Но наливай. не запивай.
Запой скорей про май, запой.
Запой
скорей про мой запой.
А всё, что
знал — закрой и скрой.
Допей за
нас. Про нас допой.
* * *
Когда на Малой Бронной тает
снег,
Я начинаю верить, что
повешусь.
Я на Земле — всего лишь
Человек,
И даже этим мартом не
утешусь.
Ты помнишь, — год назад почти такой же март,
Совсем другая я и вкус другого пива...
...Ты движешься вперед, а я иду назад.
Я — ВСПОМИНАЮ всё, ты — ПОМНИШЬ без надрыва.
Я в этот прошлый март ныряю с головой.
Я архаична, что ж... А ты — почти новатор.
И ты уже ушел, оставив за собой
Весну, тоску, любовь и длинный эскалатор.
Подоткосное
К черту все! Дайте мне адреналин!
Вкалывайте мне его бочками!
Если
уже получилось следствие, то я не выявляю причин!
Ставлю многоточие! Пренебрегаю точками!
Скажите мне: «Дрянь! Ты сошла с ума!»
Плюньте в меня! Я теперь буду очень рада!
Я сама начала свой гамбит и доиграю его сама!
Буду вести себя как хочу, а не так, как кому-то надо!
К черту всех! Я лечу под откос!
Смейтесь надо мною, девочки и мальчики!
Я качусь только вниз, мне уже не до ваших звезд!
...Под откосом — желтые одуванчики...
На собственную смерть
За мной должны придти. Стою на крыше —
Моя Голгофа. Мой святой Парнас.
А
вам внизу уже меня не слышно.
Пусть будет больше вас. И меньше нас.
Разжались пальцы. Побелели губы.
Крошилась сталь, и плавился бетон.
А где-то рядом заиграли трубы,
Под
звук которых пал Иерихон.
Последнее
И вот когда ни один пасьянс не сошелся,
Когда все узелки сами собой развязались,
А волшебный орех кракатук так и не раскололся,
А друзья разошлись по домам, а враги разбежались,
И когда я почти что устала (синоним — «смирилась»)
Вызывать то небо, то землю на поединок,
то пошла по проспекту, а после остановилась
Возле церкви, чтобы зашнуровать ботинок.
Воспоминания о Мариенгофе
Ты приходил в прокуренный кабак
и
начинал курить, чтобы добавить
Побольше смрада в этот рай бродяг
И чтобы память о себе оставить.
И, поднимая ворот у пальто,
Дрожа
от холода ль, от страха ли, от страсти,
Ты брал портвейн и пил его за то,
Что отдалился от советской власти.
Ты был циничен как вчерашний бог
Но, допивая пятую бутылку,
Шептал:
«Я мог бы, мог бы, мог!
Но я не
стал!» И боль рвалась в затылке.
А век серебряный уже тебя забыл,
Ведь все места забиты в этом веке.
И кто-то белокурый рядом пил
И
говорил о черном человеке.
Волшебнику Изумрудного города
...Стоит передо мной — маленькая, упрямая, кулачонки сжаты, губешки обкусаны. И
помочь ей ничем не могу уже. А она меня глазенками сверлит, думает, что я —
всемогущий дядька. Я не всемогущий, дурочка, я просто умело Город построил. И
каждому по заслугам его очки с зелеными стеклышками раздал — всего делов-то. Я и
рожу-то свою менять не умею — просто маски надеваю или чучело какое страшное на
трон свой посажу, а сам за этим троном прячусь. Я тебе не могу помочь, солнышко
с косичками. Ни тебе, ни себе, ни народу своему. Большая ты уже в чудеса верить.
И башмачки эти на усталых ножках твоих — тоже, прости, совсем обычные. Мне тоже
так же раньше казалось — топну ножкой, и всё по-моему станет. Домой, говоришь,
хочешь? Вернуть тебя к маме и подружкам? Виновато развожу руками. Я кроме очков
с зелеными стеклышками ничего не умею, пойми ты это, глупая.
— Не плачь, девочка, я сам из Канзаса.
* * *
Этот грех был совершен на белье зеленого цвета.
Никто не узнает. Постираем и белье, и душу.
С балкона не видно следов внизу, видно лето.
На этом балконе белье отожмем и посушим.
И вот теперь со свистом колышет ветер
Зеленое белье, что на веревке сохнет.
Увидящий это — да ослепнет!
Услышащий это — да оглохнет!
История до востребования
— Я тебя люблю. Я тебя действительно люблю.
— Не верю.
Покупает ему в подарок запонки, кидает в почтовый ящик открытки с сердечками.
— Тем более не верю.
Уходит в запой, не выносит из квартиры бутылок, сигаретой на запястье выжигает его имя.
— Абсолютно не верю.
Бросает пить и курить, устраивается на работу, становится бизнес-woman, нюхает табак из плоской металлической коробочки.
— Всё равно не верю.
Заводит себе добермана, начинает любить эту псину больше, чем его, не выносит этого, подсыпает крысиный яд собаке в сухой корм, ревет белугой, глядя, как сосед закапывает хвостатый труп.
— Пока не верю.
В беспамятстве бродит поздними вечерами по пустынным переходам метро, гладит стены, смотрит пустым взглядом.
— Еще не верю.
Режет вены, долго лежит в ванне, орет на соседку, вызвавшую скорую, плюется на санитаров, лежит в больнице, читает Туве Янссон, становится спокойнее.
— Почти верю.
Собирает вещи, покупает билет, уезжает в родной город.
— Теперь — верю.
* * *
— Врача! Врача!
Ровно без двадцати одиннадцать вечера ее зеркальный лабиринт рухнул.
Осколки водопадом — на голову.
Обработать раны... Да надо ли...
Искорки заметались в темных коридорах
замка, стоящего на горе. Значит — горе.
— Врача! Врача!
В полночь вызываемый из зеркала так и не появился.
Возможно — был занят. Но, вернее всего, — спился.
Пальцы — ледышки. Этим летом в королевстве — зима.
хочешь — пой его песни, хочешь — повесься. Но не сходи с ума.
— Врача! Врача!
Умалишенных в нашем королевстве не любят, разве
это ошибка? Приходи поглазеть на мои казни.
Я не забыла. Просто мне холодно, если
Хочешь согреть — просто жди и пой его песни.
— Палача! Палача!
Постепенно становится страшно и тихо,
Но по русскому полю бродит двухглазое лихо.
Где-то плачут русалки — по Андерсену скучают.
Хочешь, я расскажу тебе о том, как он умер за чашкой горячего чая.
Ты будешь слушать и изредка кашлять простуженно.
Суженый-ряженый, приходи ко мне ужинать!
Ведьма
Заманивала мальчика в пряничный домик.
Притворялась доброй белочкой —
сгрызла все фисташки в его квартире.
Разбавляла водку клубничным сиропом.
Говорила «солнышко», говорила «надолго».
Целовала в губы, а чаще — в шею.
Танцевала ночью под его балконом.
Иногда хищно смотрела на молодое тело,
Думала — жаркое сделать или так зажарить.
Гладила по голове, рассказывала сказки.
Шептала «поверь в меня, сделай меня чище».
Смеялась: «Я лучше знаю, глупый, я старше».
Точила ножи, — врала, что бандитов боится.
а когда мальчик просек, в чем тут дело,
Заплакала, обнажив длинные острые зубы:
«Не уходи, не бросай меня, видишь, — я, правда...»
«Не беспокойся, я останусь», — сказал мальчик,
собирая вещи в большую сумку.
* * *
Дом мой дом на семи ветрах
двери ветром настежь — тарарах
крик мой. горло лечит крик.
записать не в свой дневник.
ртом ловлю грозу я ртом
надломившимся хребтом.
землю землю надо мерить
да не шагом, а прыжками.
опадают перья с крыльев.
те становятся руками.
кто остался в дураках,
тот и дружит с дураками
* * *
Он притворялся моим котом —
Ловкий пройдоха, разбойник рыжий.
Он ненавидел мой тесный дом,
Предпочитая гулять по крышам.
Я наливала ему молока,
Выпив сама то, что градусом выше.
И волновалась всю ночь, пока
Он танцевал на проклятых крышах.
Он был настолько искусный актер.
Все ему верили. Даже мыши.
Он не вернулся ко мне до сих пор
С мокрой прогулки по шаткой крыше.
Я поняла это только потом —
Он был, наверно, мне послан свыше.
Он притворялся моим котом.
Он был тобой. Ненавижу крыши.
Бред девочки Элли из Канзаса
Заржавела старая солома.
Волшебство — не в моде. Это плюс.
И меня опять вчера из дома
Выгнал старый муж мой — Урфин Джюс.
Вам понять все это будет трудно.
До сих пор не верится и нам:
Разломали город Изумрудный.
Растащили, к черту, по камням.
Не в могиле дремлют, а в канаве
Семь подземных бывших королей.
Мой Тотошка вырос в волкодава.
Снег в Канзасе стал еще белей.
Я не верю ни зверью, ни людям.
Вот друзья, они же и враги.
... О, великий и могучий Гудвин!
Подари мне, дурочке, мозги!!!
Время московское
Группа риска, в которую вхожа и я,
Ненавидит стихи. И поэтому часто их пишет.
Мне весна подарила с улыбкою труп воробья,
Намекая на то, о чем я вам поведаю ниже.
Распорядок привычный однажды, как вены, вспоров,
Я решила поехать в Москву и пожить в Мавзолее.
Только вождь к этой встрече морально, увы, не готов.
И живу я в провинции, с горя частенько хмелея...
Я торчу на проспектах случайным, невбитым гвоздем.
Отпечатался в небе отчаянный лик Маяковского.
Воробей — под трамваем, а я не увижусь с вождем.
...Я повесилась в девять ноль три. Время московское.
1 2 3
4
