Сломанное, но не сломленное
Ибо здесь и чувствуешь гораздо острее,
И летать умеешь на самом деле, а не понарошку,
Ибо здесь и взрослеешь страшнее и явно быстрее,
И считаешь копейки, гадая, хватит ли на картошку.
Ибо спирт здесь имеет меньше градусов, чем вода,
Потому непьющие чаще, чем алкаши умирают,
Ибо здесь сам с собою учишься играть в «города»,
Потому что больше с тобою никто уже не сыграет.
Ибо здесь в стихах ломаешь ритм, пока тебе ломают хребет,
Ибо здесь на открытых дверях всегда висит надпись «Закрыто!»
Ибо здесь решение уравнения всегда имеет двойной ответ.
Вот поэтому здесь Я — не последняя буква местного алфавита.
* * *
Подпиши мне на память, что ли, хоть сборник стихов,
Чтобы я могла хвастаться: «Он обо мне писал!»
Чтобы я друзьям показывала этот сборник — видите, мол, каков!
Чтобы у меня не было стимула снова рвануть на вокзал...
Подпиши мне свой сборник, поэтический профессионал,
Мне, ничего не добившейся, но с детства мечтавшей о славе,
Чтобы я могла плакать: «Он обо мне дышал!»,
Чтобы я кричала о твоем таланте на самой высокой октаве.
Подпиши, чтобы я перечитывала, летом в зимнее прячась пальто,
Если не через месяц, то значит, гораздо позже:
«Спасибо за поддержку, дорогая Не-Помню-Кто!
Успехов тебе! Твой кумир. (Телефон всё тот же)».
Чужая жена
Говорит: «Я люблю тебя, чужая жена!
Давай, — говорит, — бросим всё и рванем, ну, например, в Киров!
Смотри, — говорит, — птицы поют, то да се, весна...
Уедем! будем снимать комнату или квартиру!»
Я отвечаю: «Это, конечно, замечательный вариант,
Но я, представляешь, вообще-то люблю своего мужа.
И потом, не забывай, — я, типа, в Москве продвигаю свой скудный талант.
Короче, мне твой Киров никаким боком, прости, не нужен!
Дуй-ка ты лучше туда один. Поверь, это будет разумней всего.
Чтобы там, наверху, когда будешь на последнем суде под следствием,
Тебе бы пришлось отвечать только за себя самого,
А не за чужую жену и её последствия!»
* * *
Без камня за пазухой, с пустыми карманами,
Иду к тебе, Господи. Но не за манною.
Прими меня, Господи — простую и пылкую.
Прими меня словно пустую бутылку.
Бутылки бывают разбитые, грязные.
Бутылки зеленые, белые — разные.
Не надо мне манны, не надо мне кары.
Прими меня, Господи! Я — стеклотара!
Во мне нет ни пепси, ни пива, ни водки.
Прими меня, Боже. На переработку.
* * *
Это похоже, прежде всего, на водку.
Вроде как хлещешь ее давно, а пьянеешь поздно.
Это что-то внезапное типа дыры на колготках.
Или как перед прыжком с балкона осознаешь, что сегодня звездно.
Похожее чувство тебя настигает в музее,
Когда, не обращая внимания на внутреннюю перепалку,
Ты стоишь, как столб и долго тупо глазеешь
на неандертальскую дубинку или палку-копалку.
Нет, не влюбленность, а нечто гораздо хуже.
Это не связано ни с охами-ахами и не с бритвой.
Это также не связано с тем, кому греешь ужин.
но напоминает дрожь, когда в храме читаешь молитву.
Это есть то, что испытываю я к тебе.
Дальше не будет банальных словечек типа «ада» и «яда».
И только для рифмы приходится рифмовать со словом «судьбе».
Но вообще-то — не надо этого мне. Этого — точно не надо.
* * *
Если ты живешь, как собака, то еще не факт, что ты сука.
Главное — всегда найти силы на то, чтоб провыть в небо молитву.
...Неужели мама девять месяцев ждала мои руки,
Для того, чтобы я их сейчас — бритвой?....
Электричка в 21.35.
Устав из рюмки жизнь свою черпать,
Устав от мата и чужого смеха,
Он сел на ту, что в девять тридцать пять
И к полночи в Нахабино приехал.
Гулял и слушал пение котов
И видел, как они взлетают с крыши,
И как переплелись углы домов...
Болел живот и то, что слева, выше...
Он понимал, что завтра будет день,
Возможно, дождь, а может, просто лето.
И если солнце — значит будет тень,
А если ночь, то значит, нету света.
Хотя и фонари давали свет.
Но он напоминал песчинки пудры.
Ему казалось — близится ответ.
Но это просто приближалось утро...
Эпоха
...И русский след языческих морфем
Вы ищете теперь в испанских стансах.
А я пью водку, объясняя это тем,
Что у меня период Ренессанса.
* * *
Сократи мою истерику до крика.
И смешай мои слезы с алкоголем.
Пусть они растворятся в стакане.
А потом эту смесь выпей залпом.
Не закусывай. Имей ко мне уважение.
* * *
Слишком много оборванных строчек.
Я могла бы уехать домой.
Там прощают вернувшихся дочек.
Это Дом... И, наверное, мой.
Слишком много убийств и объятий.
Я устала униженно петь.
Слишком много причин и понятий,
По которым здесь сложно взлететь.
Я могла бы уехать отсюда.
На Парнас очень трудно залезть.
Слишком много разбитой посуды.
Бью на счастье. И нечего есть.
Возвращусь в дом, который не рухнет.
Там, где лето, уют и покой.
Там, где скажут: «Твой ужин на кухне,
Только руки от крови помой».
* * *
Моя мама не мыла раму.
Моя мама мыла бутылки,
Чтобы сдать их в прием стеклотары.
Моя мама мыла их чисто.
И любила Ференца Листа.
И поэтому слушала Баха.
Моя мама была из глубинки.
Моя мама мне сшила рубаху.
Я надену ее на поминки.
* * *
Расскажите, как он подыхал,
Что он говорил и что он видел.
Он меня, конечно, ненавидел?
Или в равнодушие играл?
Как он фотографии сжигал,
Глядя в расплавлявшиеся лица.
И хотел напиться и забыться,
Много пил, но мало забывал.
Как хрипел, надрывно завывал,
Много пел, но песен было мало...
...Расскажите, как он подыхал,
Чтобы мне в могиле легче стало...
Брудершафтное
Я с кем-то пью. Чего-то жду.
Кому-то говорю упрямо:
«Я всё смогу! Я всё пройду!»
...А по ночам мне снится мама.
Но это — ночью. Днем я пью.
Нам с ангелами не брататься.
Кто хочет — подходи! Налью!
Мне всё равно, с кем нажираться!
Шагает кто-то, в стельку пьян.
Эй, как тебя? Валерик? Толик?
Садись сюда. Бери стакан.
Да не трясись ты, алкоголик!
Давай за нас! На брудершафт!
Чтоб был предлог поцеловаться!
Смотри — какой вокруг ландшафт!
Но им недолго любоваться —
Не знаю, сколько мне осталось дней.
А где-то ждут уже носилки...
Но ты не плачь, дружок. Ты пей.
Я утром вынесу бутылки.
Ночь перед Рождеством на хуторе близ Диканьки
ГОРОДУ N ПОСВЯЩАЕТСЯ
Пили водку да драли глотку.
И гадали да ведьм ругали.
Не молились, но в храм сходились.
Под лампадой не видно Ада.
Снова пили да жинок били.
Знать, так надо. Горит лампада.
И глумились. А детям снилось,
Что на хутор спустилось утро,
И от этого каждый стал мудрым...
Но в Диканьке народ упертый.
Мрак царит здесь — холодный, ночной...
...А Вакула все ищет черта
И не знает, что черт за спиной...
* * *
Ты проснешься в холодной квартире.
Бросишь взгляд в предрассветную мглу)
Пол не мыт две недели в сортире.
И котенок накакал в углу.
Включишь чайник. И, шаркая тапком,
Поплетешься к немытой плите.
Под балконом залают собаки.
Скрипнет жилка в разбитой тахте.
На столе зашуршала салфетка.
И забулькал в заварнике чай.
...Вот теперь твоя музыка, детка.
Вдохновенье ОТСЮДА черпай.
Знай, где мясо купить подешевше.
Это Знание выше других.
А свой ветер считай отшумевшим.
И считай, что дописан твой стих.
Хэппи-энд. Затушив сигарету,
Даже чаю прошепчешь: «Остынь...»
Глядя в пол с пожелтевшим паркетом,
Ты мучительно шепчешь: «Аминь».
1 2 3
