Илья КРИШТУЛ

ЗВОНОК НА РОДИНУ

Валь, привет, королева! Это Ира с Москвы! Как у вас там? Да у нас-то чего... Слушай, я чего звоню, уже извелась прям вся. Вчера с мамкой говорила, представляешь, она говорит — Батуева рожает. Я не могу, говорю, какая Батуева, та, что у рынка живёт, что ли, а нас разъединили, связь эта дурацкая.

Ты-то знаешь, какая Батуева? Как нет? А чего ты там делаешь-то, если не знаешь ничего? А Маринка не Батуева? Нет? А кто? А-а... Да всё нормально у нас, я ночь не спала из-за Батуевой этой...

Муж? Да что муж... Идиот. Значит, у рынка всё-таки Батуева, если не Маринка. Не рожала она? Чёрненькая такая, в дублёнке? Нет, ну я в полном шоке вся...

А кто тогда? А та Батуева, что возле магазина красного? Тоже не Батуева? А, может, она фамилию взяла и рожает себе, а ты сиди здесь как дура почём зря!

Ты нам звонила? Когда? Мы вчера в кино ходили. Да не знаю я, я всю дорогу про Батуеву эту думала. Да хорошее кино, убили там кого-то в конце. Мужу понравилось, ему-то наплевать, что жена места себе не находит. Сидит вон, идиот.

Слушай, ну что ж за Батуева такая... Главное, я ж прошлый год приезжала, помнишь, никакая Батуева никого не рожала...

А баба Катя у нас не Батуева? Да знаю, что восемьдесят два, может, решилась абы как... Деньги-то какие дают за второго, а у неё-то штук десять...

Не знаю прям, всё из рук валится... Приезжая, может, какая, приехала да рожает, а? И Ленка не Батуева? А ты спроси у неё. Вчера видела? Не рожает она? Ну я не могу, я так в больницу попаду, с Батуевой этой...

Да что как дела, плохо дела. Муж вон сидит на диване, идиот... У вас там Батуева какая-то рожает, я в шоке вся, а ты «как дела?»! Не могу с тебя, нервов не хватает!

Может, учительница новая Батуева? Физрук? А он не Батуев? А жена его? Вдруг она тайком рожает, под чужой фамилией, чтоб муж не узнал?

Нет, надо отпуск брать и ехать. У вас там все перерожают, а вы будете сидеть, как клуши деревенские. Столько дел, но ехать придётся. Я эту Батуеву найду. Муж ещё идиот, сидит вон на диване, жрать просит. Одна мысль — пожрать, а ты тут хоть оброжайся, ему всё равно. Ирка у нас не Батуева? И у мамки занято весь день, с кем они там болтают...

Да какая погода, Валь, тебе поговорить не о чем? Смотри, эта Батуева родит и будет тебе почём зря!

Как тебе всё равно? Нет, ну я в полном шоке с тебя! А если б эта Батуева твоим дитём была? Вот-вот, собираешь, что ни попадя, всё равно ей...

Я, представляешь, вчера харчо готовила, думать стала про эту Батуеву, один рис остался, вся вода выкипела... Этому идиоту дала — не жрёт. У него ж забот никаких. Вот если б алкаш какой-нибудь знакомый рожал, тогда что ты — забегал бы! Одно слово — идиот.

Сейчас снова мамке набирать буду. Может, ты сходишь до неё? Скажи, что я «Скорую» вызвала из-за этой Батуевой! Весь валидол, скажи, выпила почём зря!! Скажи, что она меня в могилу сведёт вместе с Батуевой своей!!!

Валь, ну что, сходила? Ну не томи, говори быстрее! Как никто не рожает? И Батуева не рожает? Нет никакой Батуевой? А баба Катя? Что ж вы меня доводите почём зря, я три дня не ем, не сплю! Нет, ну я прям расстроилась вся, представляешь... Только нормально пожила в полном шоке и всё, на тебе — никто никого не рожает...

И не умер никто? Жаль... Может, хоть посадили кого? Нет, Валь, я не могу с тебя, с тобой и поговорить абы как не о чем...

Ладно, пойду идиоту этому харчо впихивать... Как-как, разбавлю водой да впихну. Сожрёт, куда он денется, идиот же... Ладно, пока... Если чего узнаешь — сразу звони! У нас-то тут, в Москве, тишина, никаких новостей, если только Путин куда поедет... Вся жизнь — у вас!

КРУГОВОРОТ

(заметки из круглосуточного магазина)

10.00 — Девушка, я вам 35 копеек должен и пива дайте дешёвого, пожалуйста. Под глазом? Да... Жену любимую разбудил неудачно. А можно открыть? А можно, я здесь выпью, дома боюсь? А вы бутылочки не принимаете?

12.00 — Здравствуйте, девушка! Я вам 35 копеек отдал? Могу ещё раз отдать, я деньги получил. Не надо? Тогда дайте ящик пива чешского, креветок королевских килограмма два, три, ну сколько не жалко, блок «Парламента»... Спасибо, сдачи не надо.

14.00 — Девушка, здравствуйте ещё раз. У вас коньячок французский есть? Дайте пару бутылок. Одноклассник в гости приехал. Вот, познакомьтесь — Марат. И ветчинки дайте, карбонат, икорки... Фруктов ещё... Ага, спасибо. И шоколадку. Это вам, девушка. А вы, кстати, вечером что делаете? Может, возьмёте подругу, посидим где-нибудь вчетвером, поужинаем, потанцуем... Жена любимая где? Да всё, надоела. Развожусь.

18.00 — Зря вы, девушка, отказались с нами поужинать. Теперь вот едем куда-то... К девушкам каким-то... Дайте две водки... Шампанского, коробку конфет... А презервативы у вас есть? Нет? Тогда и шампанского с конфетами не надо...

21.00 — Здрасьте... И не спрашивайте... Марат? А кто это? Одноклассник? Точно, Марат же был... Потерялся где-то... Дайте три водки и пачку «LM». Вспоминать пойду.

23.00 — Водку, пжалста... Не-е-е, вон ту, за сорок... И пачку «Явы».

1.00 — У вас «Примы» нету? А водка какая самая дешёвая?

3.00 — Девушка, можно «чекушку»... А вам ваза хрустальная случайно не нужна? А шапка меховая, женская, почти неношеная? А кроссовки вот... А я сниму! Жаль... Я б обменял, на ваш товар...

5.00 — Портвейн можно подешевле... Ничего, что я мелочью...

8.00 — Девушка, дайте баночку «Джин-тоника», са-амую маленькую... Девушка, мне 35 копеек не хватает, вот жена любимая проснётся и я вам занесу, можно? Я ж ваш постоянный клиент... Спасибо большое. А у вас закурить не будет?

10.00 — Девушка, я вам 35 копеек должен...

ВЕЛИКАЯ СИЛА НАЦИОНАЛИЗМА

Ещё никогда евреи не подвергались такой дискриминации, как 16 декабря в квартире Димы Головкова. Надо сразу сказать, что в этот день Дима праздновал своё 45-летие, а сам он корнями уходил туда, откуда... В общем, был он еврей и черта его оседлости, указанная тёщей, уже с утра находилась в углу комнаты, на расстоянии двух вытянутых рук от столов с запасами спиртного и закусками. Там, в углу, стоял колченогий стул, на котором он и сидел, печально наблюдая за происходящим. Вначале, конечно, Дима пытался возражать, на что тёща вскользь, но сурово заметила, что у них здесь не иудейская Пасха и, если Диме что-то не нравится, он может сложить свои вещи на этот дурацкий стул и идти к своему посольству, где его с удовольствием примут. Дима обиженно замолчал. Минуты через три он не выдержал и сказал, правда, какую-то фразу про антисемитизм, за что тёща до минимума уменьшила сферу его интересов. А гости уже собирались. Они шумно заходили, шумно отдавали пакеты с подарками Диминой жене, шутили, смеялись и ещё более шумно рассаживались. Дима безучастно смотрел на всё это, в его глазах плескалась боль всего Ближнего Востока, а губы беззвучно шевелились. Тёща, заметив это, сказала, что Дима за всю жизнь не прочёл ни одной строчки из Талмуда, что с исторической родиной его связывает лишь исполнение в пьяном виде «Хавы Нагилы» да эти вечно печальные глаза и праздник начался. Диме выдали немного салата и жёстко прервали его попытку прорваться к столам. В подавлении бунта активное участие принял Димин друг Андрианов, специально приглашённый в качестве казака-антисемита и имеющий большой опыт погромов в квартирах друзей-евреев. Вконец обидевшийся Дима затих в своём местечке, осознав, что это и есть маленькое еврейское счастье, а гости, наоборот, развеселились. После тостов за тёщу и жену пришло время разудалых песен. Исполняли в основном произведения русских композиторов Фельцмана, Френкеля и Фрадкина, казачий цикл Розенбаума и «Русское поле» из репертуара Кобзона. Иногда в этот ряд врывались песни, которые давно стали национальным достоянием России — «Сулико», «Четыре татарина» и «Хаз-Булат удалой». Вот во время исполнения последней и произошло то, чего так опасалась тёща. Одного из гостей, Савельева, так разжалобила фраза «Бедна сакля твоя...», что он расплакался и незаметно катнул Диме бутылку «Русской» водки. Женщины в это время находились на кухне, поэтому Дима подарок принял с благодарностью и залпом...

Когда через несколько минут тёща зашла в комнату, её взору предстала страшная картина. Дима с пустой бутылкой водки стоял на столе и пел «Хаву Нагилу». Вокруг плясали что-то похожее на кадриль гости, иногда подсказывая Диме слова и напоминая мелодию. Тёща попыталась пресечь эту наглую жидомасонскую выходку, но... Но её увлёк вихрь танца и спустя мгновение, заложив пальцы за несуществующую жилетку, она лихо дёргала ножками.

Измученные шумом соседи вызвали милицию часа через три. Зайдя в квартиру, милиция долго не могла понять, куда она попала. В большой комнате громко, на непонятном языке спорили мужчины в шляпах. «На иврите говорят» — сказал лейтенант Чернышов, знавший татарский. Ещё один мужчина — это был Андрианов — вырезал из газет шестиконечные звёзды и обклеивал ими комнату. Откуда-то доносился голос тёщи — она обзванивала еврейские общины США и Канады, а из кухни лилась печальная песня на том же непонятном языке в исполнении женщин. На вопрос о документах, несмело заданный главным милиционером, никто не ответил, лишь проходящая мимо с подносом закусок чернявенькая девушка улыбнулась и сказала «Шолом!». «Это она поздоровалась» — перевёл лейтенант Чернышов и зачем-то добавил: « Татарский и иврит очень похожи». Выяснив, что в квартире по-русски, и то с большим трудом, говорит только Дима, милиционеры удалились, забрав его с собой. Пропажу именинника никто не заметил и праздник покатился дальше. Тёща обзвонила все континенты и, сидя у окошка, ждала переводы с материальной помощью по еврейской линии, Андрианов обклеил звёздами квартиру и перешёл на лестничную клетку, гости, узнав, кто именно пресёк безобразный геноцид по отношению к Диме, избрали Савельева главным раввином и просили его заняться уже строительством синагоги. А у подъезда, сжимая розы, стоял лейтенант Чернышов — чернявенькая девушка вместе с подносом зашла в его сердце...

Время летело. Во дворе Диминого дома строилась синагога, «Мосфильм» снимал кино под названием «Список Савельева», тёща занималась финансовыми вопросами мирового сионизма, причём сионизм беднел, а тёща богатела, Андрианов обклеил звёздами все близлежащие дома и деревья, лейтенант Чернышов… А лейтенант Чернышов, влюбившийся, как оказалось, в жену Димы, убрал его в тюрьму, уволился из милиции и работал на Андрианова, вырезая газетные звёзды. По субботам, разумеется, он только молился, с ужасом вспоминая свою прошлую, несемитскую жизнь.

Дима вернулся через 5 лет. Встретили его, как Мессию — все, кроме бывшего лейтенанта Чернышова — зажгли старинные семисвечники ручной работы, купленные тёщей на распродаже в «Икее», показали синагогу, фильм «Список Савельева», шестиконечные звёзды на деревьях, детей, родившихся от него в его отсутствие и дали самоучитель иврита. Диме многое не понравилось — не понравился бывший лейтенант Чернышов, постоянно глазеющий на чужую жену, не понравились архитектура синагоги, концепция фильма, сложный язык, свет от семисвечников и непонятные скуластые дети. Он уставал от лиц еврейской национальности, окружавших его, тосковал по славянам, которых полюбил в тюрьме, не понимал, про что плачет в своих речах Савельев и почему его надо называть «ребе», кто запретил пить пиво по субботам и откуда в квартире такое огромное количество ортодоксальных родственников-иудеев из Израиля, если раньше приезжали только атеисты, редко и из Коми. Не изменилась лишь тёща — она по-прежнему боролась с Диминым алкоголизмом, хотя ему, алкоголизму, исполнялось уже 50 лет...

Ещё никогда русские не подвергались такой дискриминации, как 16 декабря в квартире Димы Головкова. Сам Дима уже с утра сидел в углу комнаты на колченогом стуле, на расстоянии двух вытянутых рук от столика со спиртным и закуской. Вначале, конечно, он пытался возражать, на что тёща вскользь, но сурово заметила, что у них здесь не православная Пасха и, если Диме что-то не нравится, он может отписать ей свою долю жилплощади и уже таки идти в пивную, где его с удовольствием примут. Дима обиженно замолчал. Минуты через три он не выдержал и сказал, правда, какую-то фразу про антирусские настроения, за что тёща до минимума уменьшила сферу его интересов, объяснив, что с русской нацией Диму связывает лишь исполнение в пьяном виде «Калинки-малинки» да эти вечно похмельные глаза. А гости уже собирались. Они тихо заходили, со слезами отдавали открытки с видами Иерусалима Диминой жене и, повеселев, рассаживались. После первого тоста пришло время печальных песен. Исполняли в основном произведения еврейских композиторов Дунаевского, Шаинского и Богословского, еврейский цикл Утёсова, и, разумеется, «Хаву Нагилу». Иногда в этот ряд врывались песни, которые давно стали общенациональными — «Сулико», «Четыре татарина» и «Хаз-Булат удалой». Вот во время исполнения последней и разжалобился ребе Савельев, расплакался и незаметно плеснул Диме 15 грамм кошерной водки...

 1    2    3    4

Содержание раздела