ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир ЦМЫГ


Побег
Рассказ

 

1.

Вохровец (военизированный охранник) Киреев лишь на мгновение отвернулся, но и этого было достаточно...

Прижав руки к бедрам, трое влипли в дно небольшой выемки, дышавшей льдом и прелой хвоей. Обрубленные лапы лиственниц с шелестом ложились на их спины, щекоча ноздри юным ароматом хвои. По тяжести давившей на лопатки, они определили, куча над ними порядочная.

Затаив дыхание, беглецы слышали крик и смех конвойных, усталую перебранку зеков, заканчивающих работу.

После переклички колонны, оглушительно стреляя переломленными сучьями, над ними забухали тяжелые, яловые сапоги начальника конвоя. Резко и вкусно потянуло гуталином.

— Неужто, паскуды, сбёгли! — злобно, как клацанье затвора, прозвучал его голос. — Давай, в кучах поглядите...

Беглецы, вспотев, напряжено ждали... Начальник, грузный, белобрысый мужчина с серыми кровяными глазками, не знал, что под ветками неглубокая яма. Когда осталось несколько кудрявых лап, лежавших вровень с краями ямы, он отбежал от развороченной кучи.

Умолкли топот колонны, громкие выкрики охранников, на уставших зеках сгонявших зло. Один из беглецов осторожно высунул голову из-под веток. Никого!.. Лишь скрипучий крик кедровки. Зеленея нежной хвоей, разбросаны ветки, как трупы валяются стволы лиственниц, сливочным маслом желтеют круги на месте отрубленных веток. Вонюче тянет от кострищ, залитых мочой...

Пригибаясь, они помчали вглубь леса, держа направление на юго-запад, где красноватое солнце брезжило меж деревьев. Подстёгивала опасность, за спинами дышавшая клыкастыми пастями овчарок. Высоко взлетали ноги, не ощущая солдатских ботинок со стальными подковками на каблуках и носках. Рубчатые подошвы скользили по бурой спрессовавшейся хвое, лишь недавно вышедшей из-под снега.

— Быстрей! — хрипел впереди бегущий мужик в сдвинутой на затылок серой шапке-ушанке. Подёрнутый красноватым майским загаром, влажно поблескивал стриженый лоб. Казалось, он опьянел от бега и свободы, широко раззявленный рот жадно хватал воздух, открывая крепкие, кремовые от махорки зубы. Был он голубоглаз, широкоплеч и тонок в талии, мог бы показаться красивым, если б не безобразный шрам на щеке, крест-накрест вывернувший сизовато-желтое мясо.

Следом тяжело ставил ноги коренастый, ширококостный мужик с лицом эскимоса. В щёлках припухших век угрюмо зеленели беспощадные глаза. Смоченная потом, изрытая оспой, желтела кожа плоского лица. Выпятив нижнюю губу, он сдувал капли пота с кончика носа. За ним еле поспевал длинноногий, худой парень.

В оглушительном хрусте и треске они проломились сквозь густой лиственничный подрост, скатились на дно промозглого распадка. Шумно неслась ледяная талая вода. Пронизав одежду и обувь, пронзительные иглы впились в ноги... Стараясь не касаться редких кустиков стланика и карликовых ив на осклизлых скатах, спотыкаясь о глыбы, они побрели вниз по течению.

— Вертухаи пойдут вверх по течению! — весело крикнул голубоглазый. — Как же, все бегут на юго-запад, к чугунке, а мы, придурки, наоборот, в сторону от неё, на север...

Слабее своих товарищей был парень, он страдальчески морщил посиневшее лицо. От холода ломило кости, ноги точно сжимал «испанский сапог». Когда, поскользнувшись, пытаясь удержаться на ногах, он взмахивал длинными тонкими руками, тут же в его спину летела ругань коренастого, теперь замыкавшего цепочку. Парень испуганно отдергивал руку от ветки, через силу убыстряя шаг. Его страшила предстоящая невыносимо долгая дорога, но еще страшней была готовящаяся погоня. Там бараки и вышки-скворечни, где жизнь в своем мучительно голодном однообразии не стоит и копейки. Какой смысл цепляться за такую жалкую жизнь, ведь для оправдания своего существования человеку непременно нужны вера и цель...

 

* * *

Стеная и хрипя, голубоглазый и коренастый выползли из распадка, таща за собой вконец обессиленного парня. Промокшие, перемазанные глиной, дрожа, как псы на морозе, они лежали в брусничнике, ноздрями жадно втягивая горечь молодой зелени и душный аромат еще не остывшей земли.

Тихо матерясь, в темноте они долго растирали онемевшие ступни и икры. Экономя курево, беглецы по очереди сосали козью ножку, с наслаждением ощущая, как кружится голова. Эти минуты объединили их, голубоглазый и коренастый к парню сейчас испытывали снисходительность сильных... Из их корявых грязных пальцев он благодарно брал цигарку, уже не удивляясь, почему здесь они другие, нежели в бараке.

Отдохнув, выжав портянки, штаны, беглецы опять двинулись за голубоглазым. Теперь они уже не бежали, в темноте боясь нарваться на кинжальные сучья.

Раздвигая клейкие ветки стланика или ольхи с уже молоденькими сережками, беглецы вздрагивали от внезапного грохота крыльев сонной куропатки, взлетевшей из-под самых ног. Хмель свободы прошел, оставив в душе озабоченность и усталость.

Парок дыхания вылетал из ртов. Черные ветки тополей заштриховали диск прозрачно-желтой луны. Где-то угрюмо гукала какая-то птица, отчего лес казался еще глуше. Невыносимо пекло в груди, они брели на полусогнутых, подламывающихся ногах, ступни скользили внутри осклизлой обуви.

— Быстрей, студент! — шипел коренастый, наступая парню на пятки. — Давай, нажимай! — Хотя коренастый казался неуклюжим, он был неутомим, этим напоминая медведя, когда надо, очень быстро бегающего по тайге.

Ломая резко пахнувшие ветки рябины, беглецы выбрались на поляну. В желтом свете большой луны ревела вспученная река. Загнанно дыша, они отходили в прошлогодней траве, в колком воздухе распространяя аммиачную вонь пота и прелых портянок. Сердца их долго не могли успокоиться, по жилам гоняя раскаленную кровь. Дымились, подсыхая на теле, мокрые рубахи. Голубоглазый из-за спины достал топор, отточенное лезвие звонко отозвалось на щелчок ногтя.

— Хорош кемарить, надо мастырить плот!

Не тратя энергию на слова, они принялись искать сухостоины. Талая вода смыла весь плавник, что с осени лежал на узкой галечной полосе. Голод грыз желудки, работа, когда не хотелось делать лишнего движения, даже обрадовала. Она отвлекала от жгучего желания развязать мешочки с сухарями. Иногда возле берега проплывали вывороченные с корнями деревья, ветви и корни, как мохнатые лапы леших, скрючено тянулись к небу.

Голубоглазый, обухом пробуя стволы, нашел четыре сухостоины. Сменяя друг друга, беглецы гремели по костистым листвякам, от шума испуганно втягивая головы в плечи.

Горько пахнувшим медным тальником возле затона связали очищенные от сучьев бревна, и осторожно столкнули вниз.

— Ну, братва, с Богом! — стоя на коленях, голубоглазый за упругий древесный жгут сдерживал рвущийся на быстрину плот.

Течение хищно подхватило бревна и людей, в одну черную линию слились кусты и деревья. Беглецы судорожно взрывали воду веслами, боясь, как бы их не прибило к берегу. Наиболее светлая часть реки середина, хотя медленно, но неуклонно приближалась, вселяя в души уверенность и радость.

Обогнув галечный мыс, плот ворвался в маленький заливчик, уткнулся в пологий берег. С перерубленными гибкими вязками, немного покружив, бревна вырвались из заливчика, следом за ними и вёсла. Парень морщился, держа кисть на весу, большая заноза глубоко вошла в ладонь.

— Что, баба? — просипел коренастый, мочась на гальку. — Счас ноги дороги, а руку хоть и отруби...

Парень вздрогнул и посмотрел на голубоглазого. Сейчас он снова начал бояться коренастого, хотя тот ему не причинял зла...

— Может, отдохнём немного? — неуверенно начал он.

— Хочешь опять к лягавым? — проворчал голубоглазый, за спиной поправляя топор. — Всю ночь будем идти, а утром в сопках покемарим. Ежели на ручье сбили их со следа, значит, считай, воля...

 

2.

Макушка сопки похожа на тонзуру католического монаха, плешь обрамляли кудрявые кусты стланика. На утрамбованной веками щебенке разноцветные брызги лишайников, серый мох-ягель.

По-братски прижавшись друг к другу, на срубленных лапах крепко спали беглецы. В метре от спящих на ветке сидел рыженький бурундук с черными полосками на спине. Раскосые смородины глаз с любопытством рассматривали людей. Изредка он тревожно посвистывал.

Первым проснулся парень, даже во сне почувствовавший боль в горящей ладони. Он пошевелился и тихо простонал. Сразу же разлепились веки товарищей, способных даже во сне реагировать на посторонний шум.

Щуря глаза, они долго смотрели в ту сторону, где за сверкающей лентой реки, далеко у горизонта, притаилась их бывшая неволя. Ветерок свежо обдувал их лица, теперь они выражали озабоченность — впереди страшный путь, который немногие проходили до конца...

Федька-молотобоец, дружок голубоглазого, вначале удивился, узнав, что с собой они берут студента, но потом до него дошло... И он мрачнел при виде парня. А тот хорошо запомнил взгляд Федьки, перед тем, как лечь в выемку. Там столько смешалось всего... На костерке из сушняка бурлила большая банка из-под американского яичного порошка, в коем охрана кипятила чай.

Беглецы с жадностью, обжигаясь, пили горьковато-кислый чай, заправленный брусничным листом и черно-красной ягодой, сахар пока не трогали. Перезимовав, кисло-сладкая брусника была полная сока. Гортанно-судорожно хохотали куропачи, ярко светились золотистые шары рододендронов. Вдали парили прозрачные контуры Верхоянского хребта. До чугунки по прямой — тысяча шестьсот километров, где каждый встреченный человек — враг. Без ружья, без продуктов как пройти весь путь? Правда есть несколько иголок, нитки, можно смастерить удочку. Когда сойдёт большая вода, в лужах останется много мелкой рыбешки. Но это всё временно.

Три года назад Голубоглазый был в бегах, но далеко не ушёл. До язв изъеденный гнусом, изголодавшийся, забрался в зимовье охотников, как росомаха разорил лабаз. Эвены неделю шли по следу. Беглец тогда удивился, почему они его не шлепнули — нарушил закон тайги, к тому же беглый зек, а за него полагается премия. Чтоб поменьше проблем, отрезали бы голову, или же отрубили кисти рук в наколках, да прямо начальству. В лагерной канцелярии накатали бы бумагу — «Убит при попытке к бегству». Но в зоне вохровцы отыгрались — покатали его овчарки на плаце перед строем зеков. На ляжках и ягодицах глубокие шрамы напоминанием о прошлом. Теперь он умнее, каждое селение, каждое зимовье за километр обойдёт, росомахой будет красться, ни одна собака не учует!

Шибко затосковал он в ту весну... Образом свободы была явлена далекая, странная женщина. В ту давнюю ночь, с простреленным плечом уйдя от погони, на окраине города забрался он в какой-то сарай, обеспамятев среди разного хлама. Там она его и нашла.

Мария никогда ни о чем его не расспрашивала, ничего не просила, но делала всё, чтоб ему было хорошо. В сумрачных комнатах со старинными иконами по углам он отмякал душой, как бы становясь на ту точку, с которой при благоприятном стечении обстоятельств можно заново начать жизнь...

Обладая Марией, он никогда не касался её души, ничего не знал о ней. Глядя в печальные темные глаза, он не стремился ее понять. Зачем? Ему и так было хорошо. Окруженный садом и высоким забором дом был спрятан от чужих любопытных глаз. Когда случался хороший фарт, Голубоглазый дарил Марии разные дорогие вещи. Но, даже не примерив, равнодушно она складывала подарки в сундук. Было ей двадцать пять лет. Одевалась она во всё черное, по старушечьи низко повязывая платок, скрывавший чистый высокий лоб и густые темные волосы, разделенные белой дорожкой пробора.

Он не испытывал к ней той страсти, как к другим женщинам, но с ней он ощущал то, чего до этого не мог обрести — устойчивость и равновесие мира... Отца он не помнил, а мать уходила всё дальше и дальше, где-то в памяти расплываясь смутным пятном...

Из лагеря он не писал Марии, не хотел, чтоб чужие знали о её существовании. Но почему-то он твердо верил — скажи ей, что на его руках кровь, она бы не отшатнулась, а ещё больше бы жалела, ласкала... Его мозг, не привыкший к долгим, мучительным размышлениям, не мог всё это объяснить. Он просто чувствовал интуицией волка, готового всего уходить от погони, или стремительно нападать из засады.

Только она одна называла его по имени, как когда-то мать. Для всех он был «Меченый». Сменивший столько паспортов, он с готовностью откликался на эту кликуху.

Голубоглазый, раздувая ноздри, жадно втягивал запах разогретой смолы и душистого дыма. Широкими, жесткими ладонями обхватив горячую банку, коренастый по-крестьянски шумно отхлебывал из посудины. На изрытом оспой лице высыпали капли пота. Сейчас он не думал о предстоящем пути.

Его память волком кружила вокруг разоренного логова родного дома. Тяжелая, неутолимая ненависть к тем, кто всё разрушил, согнал с места, как рана струпьями, покрылась пеплом отгоревших лет. Но воспоминания, навеянные каким-то событием, снова и снова сметали пепел, срывали струпья, и рана начинала кровоточить. И мучился он тогда, готовый сам себе глотку перегрызть, потому как ни в чём не знал середины... Но, как росомаха, он умел таиться, выжидать.

Вся его семья на Соловках, в каменистой мерзлой земле: не было для них даже самой малости, чтоб смогли они жить. На далекой родине отборной пшеницей забивали амбар, но здесь для них не нашлось даже заплесневелой горбушки.

В память врезались руки отца, скрючено лежавшие на груди. Даже в закостеневших пальцах чувствовалась тоска по знакомой работе, которую через кровь ему передали предки. Он сам знал эту неизбывную тоску по земле, жажду взрывать её стальным лемехом плуга, испытывая наслаждение, как от обладания женщиной, когда земля покорно переворачивается пластами, обнажая своё душноё нутро...

Коренастый пальцами загреб горсть талой, черно-серой земли, перемешанной с медными хвоинками, понюхал. Земля отдавала мертвечиной, чужим, не было в ней сытого, тяжёлого запаха чернозёма, удобренного навозом. Перед смертью отец рассказал ему про двадцать золотых десяток, зарытых под старой грушей в саду, где сейчас хозяйничали чужие. И он ушёл...

Его бывший родной дом, большой, с крышей крытой железом, стоял на окраине, рядом луг, близко подступил лес. Лежа в кустах, он жадно смотрел на него, в сердце перемешались злоба и радость. Радость — от вида всего того, что окружало его с детства, ненависть вызывали чужие люди, хлопочущие в их дворе, набиравшие воду из колодца, который он выкопал с отцом. Безысходное чувство несправедливости перехватывало горло, отросшие ногти впивались в ладони.

В городе он подбил одного, соблазнив богатой добычей. Всех посекли топорами на кроватях, на полу, печи...

Попался он случайно, опознали по мешку с меткой убитых хозяев. На суде он не выдал подельника, пусть гуляет, а золотишко успел перепрятать. Теперь оно ему в самый раз, вот только бы добраться до него, а там он сумеет им распорядиться.

Он презирал Меченого и студента, мотавшего срок по 58-ой — болтун, враг народа! Ни для чего он не годился, лишь для одного... Оттого и взяли с собой, в зоне наказав помалкивать. К Меченому презрение иное, тут уже вековая настороженность крепкого хозяина ко всем прощелыгам и ворам...

— Ну что, студент, — Меченый оторвался от дум, — дотопаем до чугунки?

— Должны! — Вымучил тот улыбку, поглаживая вздувшуюся, посиневшую ладонь.

— А там тебя начнут пасти энкевидисты, ведь ты враг народа, самый опасный для них человек!.. — Меченый захохотал, от удовольствия щуря глаза, поблескивая крепкими зубами. — А мы с Кешкой птицы мелкие, нам только мусорА будут портить жизнь.

Три года назад за одну лишь неосторожную фразу в университете Юрий Булыгин был арестован. Теперь война, он доберется до Москвы, а там что-нибудь придумают близкие, помогут попасть на фронт под другой фамилией.

Они спустились в мшистую марь, усеянную озерами, над которыми, как комары, густо толклись утки. Берега заросли кедровым стлаником и ольховником.

Меченый опять впереди, топор поблескивал за поясом. Они торопились проскочить открытое пространство, брызги талой воды разбрасывали чавкающие ботинки. Распахнуты телогрейки, уродливые шапки на крысином меху в руках. Пот заливал глаза, горячо струился по желобам спин, от соли зудела кожа. На ходу с бурых кочек они цепляли бруснику, рядом уже круглись розовые бутончики будущих ягод. Прямо из-под ног, чадя хвостами, как ракеты, взлетали куропатки. Пролетев каких-то тридцать— сорок метров, точно подшибленные дробью, камнем опять падали в кочки. Метрах в двухстах среди кочковато-мшистого пространства на грифельных ногах покачивались журавли — прошлогодней ягоды всем хватало.

...............................................

Окончание

Закажите у нас салюты фейерверки недорого под любые нужды.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com