ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир ЦМЫГ


Побег
Рассказ. Окончание. Начало здесь.

 

...................................................................

Выдохшиеся беглецы упали на берегу небольшого озера, приткнувшегося к опушке леса. По ребристой воде песцами прыгали облака, ветер пригибал красные верхушки тальника с узкими, ярко-зелеными листочками. Из глубины леса глухо доносились очереди кормящегося дятла-желны.

Меченый полез в прибрежные кусты. Ослепляя экзотически ярким опереньем, стремительно взлетали селезни. Самоотверженные самочки, крякая, волоча крылья, неуклюже ковыляли меж кочек. Меченый не обращал на них внимания, зная, отводят его от гнезд. Как сеттер, он шарил в кустах, осоке, шапку наполняя теплыми яйцами, пахнувшими птицами.

Пока в раскаленной золе поспевали яйца, беглецы наслаждались темно-красным чаем. У каждого в подкладках ватников — сухари, соль, спички, есть даже кресало и кремень. У Кешки и Меченого есть даже небольшие финки с наборными ручками из плексы.

— Эх! — тяжело вздохнул Меченый. — Махорки маловато, без неё хана дело, закуришь, и жрать не так хочется... — Он набрал сухих ольховых листьев, растёр в ладонях и перемешал с махоркой. Цигарка пошла по кругу. Голубоглазый посмотрел на руку студента:

— Нарыв чуток дозреет, ножик расколю над огнём и разрежу, всё будет чин-чинарём, как в больничке. А баба у тебя была?

— Да, в Москве... вместе учились. — От сытной еды и усталости его тянуло в сон, хотя горела ладонь. Коренастый изредка поглядывал на него, в зелени глаз поблескивала невозмутимость.

— Ну, и как она? — Меченый в воздухе руками очертил нечто округлое...

— Стройная... — Сонно улыбнулся студент.

— А я люблю, чтоб снизу не обхватить!.. — плотоядно оскалил зубы голубоглазый. — Со стройными одна маета, много костей, только отдыхаешь с ними...

Резко поднявшись, с банкой он пошёл к озеру. Угли, зашипев, почернели, но полностью не погасли. Ему неохота было снова возвращаться к озёру, и Меченый помочился в кострище.

Лес принял их в своё пахуче-прохладное нутро. С узловатых ветвей лиственниц свешивались седые бороды лишайников, дорогу преграждали полусгнившие стволы. Некоторые недавно разворочены, рядом отпечатки больших медвежьих лап. На нескольких деревьях на высоте около трех метров кора излохмачена когтями...

Крест-накрест положенные толстые сухостоины пыхали ровным жаром. Тесно прижавшись другу к другу, беглецы крепко спали на лапнике. Где-то глухо ухала сова. В километре от стоянки, рысь, сломав хребет безобидной кабарге, из разорванной шеи жадно лакала горячую кровь. Их желтых пронзительных глаз сыпались фосфорические искры.

Булыгина разбудила боль. Меж деревьями холодно и багрово тлела заря. Он почувствовал сильнейший голод, который заставил забыть о поврежденной ладони. Сначала ягоду он клал в рот, потом стал собирать в шапку, всё дальше удаляясь от стоянки.

Готовая упасть в любой момент, мертвая лиственница наклонилась над поляной. Студент коленями вдавил мох рядом со стволом... Лопнул тот корешок, который вкупе с другими корнями сдерживал эту махину. Прошитый каменными сучьями, Булыгин умер мгновенно, наконец, обласканный судьбой...

Коренастый ногой толкнул Меченого:

— Кончай ночевать, студент куда-то намылился! С полчаса назад я проснулся, походил вокруг, покричал — нет. Неужто допёр до всего?

— Вряд ли, — задумчиво протянул голубоглазый, — птенчик, где ему докумекать, что к чему...

Они долго кружили по лесу, злобно матерясь, потом вернулись к костру, стали ждать, вдруг сам объявится. В их лицах, глазах, движениях что-то неожиданно переменилось, появилось какое-то странное напряжение, которое они пытались скрыть друг от друга.

— Что будем делать? — нарушил молчание Меченый. — Наверное, тот проснулся, да пошёл жрать ягоду, да забрёл вглубь, может, и медведь наскочил, после лежки они сейчас злые.

Кешка молчал, лицо его неподвижно, только уже сошлись веки, где в прорезях холодно мерцала зелень.

Пройдя с километр, они спугнули двух больших ворона. Отсвечивая черной синевой крыльев, птицы тяжело, неохотно взлетели. Где-то на верхушке дерева недовольно захрипели.

Прелестные глаза кабарги выклеваны, брюхо разорвано, задняя часть съедена. Но достаточно много мяса осталось на груди и передних ногах.

Сняв остатки шкуры, беглецы срезали с костей мясо. Выдавив из кишок кал, промыв в ледяной воде, лилово-красным жгутом туго перетянули горловину мохнатого узла, набитого мясом.

Мелко изрубив кости, они сварили ароматный, крепкий бульон. Беглецы опьянели от хорошей настоящей еды. Но давно забытая сытная пища не приглушила в них постоянной напряженности... Казалось, студент был тем кирпичиком, на котором держалось все сооружение задуманного предприятия. Оно было в таком зыбком состоянии, что достаточно случайного, легкого толчка, и всё рухнет...

Меченый, наконец, оторвался от банки, сыто рыгнул, осоловевшими глазами глянул на коренастого:

— Теперь мы вдвоем, Иннокентий, и дай Бог, чтоб на нашем пути почаще попадались такие подарки. — Он рукой показал на узел с мясом. — Глядишь, на пару дотопаем до чугунки...

Коренастый, молча, суком помешивал угольки. Сейчас он ни о чём не хотел думать. Путь только начался, а будущее покажет.

 

3.

Они давно перевалили Верхоянский хребет, чуть не ослепнув от пылавших снежников. Сильнее голода их мучил гнус, лезший в каждую щелку, дырочку, разъедая ноздри и веки, серым кляпом забивая глотку. От бесчисленных дымокуров красные глаза слезились. Они прели в телогрейках, где из прорех торчала грязная вата. Но без этой вонючей, душной защиты было б ещё хуже. От постоянного голода и изнурения беглецы совершенно отупели, и уже не взрывались бессильной руганью от комариных ожогов.

Головы их заросли липким, грязным волосом. Борода у Меченого, густая пшеничная, у коренастого — жидкая, серого цвета. Любой встречный путник устрашился бы их больше медведя-шатуна зимой. Обезумевшие от гнуса и голода они сами желали такой встречи, чтоб носом к носу, чтоб не разойтись...

Беглецы выползли на перевал, заваленный бурыми и серыми глыбами. В ушах смолк постоянный визг злых комаров, гудение мошки — свежий ветер прибил их к земле.

На дне широкого распадка, по берегам заросшего листвяком и тополями, быстрая река извивала сине-стальное тело. Шум воды в воспаленном сознании рождал ассоциации... Жидкие слюни наполняли пересохшие рты, кадыки судорожно ходили на черных, жилистых шеях. Речка несла свои воды на юго-запад, навстречу большой реки.

Вдруг одновременно они напряглись, зверино обостренным слухом уловив незнакомые звуки. Беглецы притаились за каменными обломками. Топот и мелодичное, металлическое звучание всё ближе... По берегу, скрытая кустами и деревьями, видимо, проходила тропа.

Из-за поворота, потряхивая головой, резво вышла белая лошадка с черной гривой и хвостом, следом другая, такой же масти. Впереди в седле покачивался старый якут в накомарнике и серой кепке, следом — девушка, а, может, и девочка лет тринадцати, уж очень мала. Черная марля накомарника скрывала лицо, две толстые, смоляные косы елозили по бугоркам еле заметной груди. Наездница в пестром ситцевом платье, красной кофте, черные сатиновые шаровары заправлены в маленькие сапожки. Старик в брезентовой куртке, за плечом торчал длинный ствол берданки, собак не было...

Кешка больно сжал плечо напарника, обдав жаркой вонью рта:

— На излучине встретим... старика по башке... девку с собой возьмём!..

— Ты что? — прошипел Меченый. — Их же сразу кинутся искать! А собаки у них, на том свете найдут...

— Мы же на плоту!

— А плот что, в воздухе будешь вязать...

У Меченого у самого зудели руки: путь с берданкой, как очко с двумя тузами! Но горько наученный прошлым побегом, он мучительно ждал, когда звонко хохочущая якуточка и что-то бубнивший старик исчезнут из виду.

Смолкли храпение лошадей, звон удил, скрежет о гальку подков, голоса людей, а беглецы неотрывно всё смотрели вслед... Первая встреча с людьми на свободе в их душах разбудила такие чувства, желания, что дальнейший путь казался ещё невыносимей!

 

4.

Они потеряли счёт времени, и только по шишкам на кедрах, цвету брусники, по выводкам уток, рябчиков и глухарей определяли, в каком отрезке лета находятся.

Иногда палкой им удавалось подшибить птенца глухарки, камнем срезать с ветки любопытного бурундука. От недозрелой ягоды беглецы мучились животами, понос забирал остатки сил.

Коренастый выглядел лучше, может, оттого, что мог питаться даже ягелем, варя его в банке, хлебая, как кисель. На берегах озёр со дна он выуживал жесткие клубни каких-то растений, и долго пережёвывал их, вызывая в Меченом ненависть. Теперь всё чаще они отдыхали, пили чай, заправленный листьями смородины, брусники и ягодой.

Топор несли по очереди, перед сном глубоко всаживая лезвие в ствол дерева, а рядом насыпали сухого хвороста. Если ночью, кто-то из них переворачивался на другой бок, тут же просыпался другой... Теперь они словно единое существо, связанные одной нервной системой. Однажды, не выдержав, Меченый пытался уйти, но через час коренастый уже жарко дышал ему в затылок, говоря, что он слишком взял к югу...

К Меченому во сне все чаще стали приходить Мария и студент. Душа его пела при встрече с ней, и, просыпаясь, он скрипел зубами от отчаяния. Голубоглазый спрашивал студента, добрался ли тот до фронта? Студент с глазами Марии печально кивал головой и звал его к себе, махал рукой... Меченый порывался сказать, что идёт совсем в другое место, но потом почему-то соглашался со студентом, веря, что скоро встретится с ним и Марией, отчего ему становилось легко и радостно...

Студент мерещился за стволами сосен и лиственниц, за каменными глыбами: везде мерещилось его бледно-синее испитое лицо с добрыми, голодными глазами. Меченый резко, как птица, вертел головой, пытаясь во что-то вглядеться. Он исподтишка следил за напарником, видит ли тот чего-либо... Оглушительно лопались сучья под подошвами драных ботинок, скрипела спрессованная хвойная подстилка, злобно визжали комары, шумели вершины лиственниц. Никого! Ничего!

Мысли Меченого бессвязны, хаотичны, но порой они обретали стройный порядок, законченность... Словно кто-то заставлял его думать о том, о чем не хотелось... Отсюда росла и крепла ненависть к Кешке, словно тот собой олицетворял всё зло, что так мучит его. К нему стала приходить мать. Промокшему под дождём, свернувшемуся калачиком под лапами сосны, на голову она клала руку. И в нём просыпался далёкий, десятилетний мальчик...

Голубоглазый заметил, что напарник всё чаще стал править лезвие на камнях...

Они упали на берегу большого пустынного озера. Родники били на дне, на прозрачной ледяной глубине поднимая фонтанчики желтого песка. Привычно скрипела кедровка, нежно пересвистывались рябчики. В центре озера, среди широко расходящихся кругов, два черных лебедя.

Меченый грязными пальцами протёр слезящиеся глаза, но лебеди остались такими же, черными... Беглецы лежали возле ледяной воды, комаров отпугнул холодный ветерок. Лебеди скользили по сверкающей синеве, черно-красные клювы опуская в воду. Ими они гладили друг друга по спине, груди, переплетали длинные шеи.

Меченому, как никогда прежде, невыносимо захотелось дожить, дойти до железной дороги! Порыв был так силен, что из подкладки ватника он потянул финку, но, встретив стерегущий взгляд коренастого, отвернулся, притворился дремлющим.

Ночью пришла мать, она в ужасе трясла его за плечи, беззвучно крича. Он видел широко разодранный в крике рот...

Голубоглазый открыл глаза... в метре от него на коленях напружинился напарник, вытянув руки для броска. Меченый откатился в сторону, нащупывая финку за подкладкой ватника. Коренастый упал вперед, ножом ударив в то место, где только что лежал Меченый.

Они медленно кружили по поляне, выбирая момент. Голубоглазый лучше владел ножом, зная немало коварных приемов, но от голодухи движения его не так быстры и точны. Кешка, сохранивший больше сил, уходил от ударов и выпадов. И всё же Меченый достал его, лезвие на полтора пальца вошло в плечо врага. В горячке схватки тот не почувствовал боли. Они неотрывно глядели друг другу в глаза, хрипя, задыхаясь от ненависти. Меченый неожиданно почувствовал страх, в глазных щелях врага увидев предопределение всему...

Удары попадали в пустоту, ноги налились чугунной тяжестью, он начал задыхаться. Кашель перехватил горло, слезами застлало глаза. Фигура врага расплылась в тумане, как бы отодвинулась в сторону. Голубоглазый сделал неловкое движение, и напоролся на финку коренастого. Лезвие с хрустом поддалось вверх, выворотив жемчужно-лилово-красное нутро. Меченый закричал, скорее от отчаяния, нежели от боли. Второй удар пришёлся под лопатку, в сознании на мгновение поселив успокоение, отрешение от всего. Чернота наползла на глаза, где лишь пронзительно-белой точкой светилось лицо матери, призывно машущей рукой. Тело голубоглазого в последний раз напряглось, как бы перед прыжком в неизвестность, и обмякло на мокром, красном мху.

Сев на пятки, согнув спину, Кешка уперся в колени черно-красными ладонями. Так просидел он долго, точно обдумывал что-то важное и значительное. Потом с величайшим трудом поднялся и пошел собирать хворост для костра.

Два дня он отдыхал, в железной банке постоянно клокотало варево, распространяя вокруг сладкий запах вареного мяса... О недавнем случившемся коренастый не думал, потому как не обладал силой воображения, и происшедшее стало казаться обычным делом, о котором можно и забыть, как о чём-то несущественном.

Из одежды убитого он сшил мешок с лямками, и с подвяленным, подкопченным мясом побрел прочь от величественного родникового озера, где уже не было лебедей.

Потом к этому месту вышел старый, больной медведь, грязно-бурыми клочьями шерсть неопрятно свисала с живота. Он насадился остатками протухшего мяса, желтыми зубами дробя кости.

Полакав ледяной воды, зверь немного побродил возле берега, смывая с себя остатки пищи. У него не было собственной территории, совсем недавно молодой и сильный соперник согнал его со старого, обжитого места. Теперь он шёл через чужое, со страхом и злобой обнюхивая следы более удачливых собратьев. Он искал лес, сопки, марь, где бы ни было следов и запаха подобных себе...

 

5.

Коренастый карабкался верх по склону перевала, а сколько их было на всём пути! Теперь он реже думал о еде, на ходу оранжевыми подберезовиками набивая карманы. На привале, на пруте он жарил грибы, запивая чаем с жимолостью. Кешку мучила постоянная мысль о порванной обуви, он нагибался, в дырки сапог пытаясь впихнуть клочья измочаленных портянок.

В одном широком распадке, заросшем кедрами, преодолев страх, он зашёл в пустое зимовье. Но никакой еды не нашёл, кроме спичек, соли и старых кирзовых сапог. Вдрызг разбитые ботинки он давно выкинул, а теперь вот и сапоги развалились. Болели пальцы, саднили стертые пятки.

Конец августа. Березы лисьими хвостами ярко пламенели на фоне седого стланика и голубоватых елей, которые всё чаще и чаще стали попадаться, образуя рощи с подлеском из жимолости, шиповника и широколистной смородины. Беглец здесь задерживался, как медведь, ползая в кустах.

Он брел, как в тумане, лохмотьями одежды цепляясь за сучья, не чувствуя боли, когда острый сучок по опавшей коричневой щеке в свалявшей серой бороде проводил красную борозду. Как-то он заглянул в хрустальное блюдце родника и отшатнулся — незнакомое страшное лицо глянуло оттуда. Но он постоянно правил лезвие ножа, чтоб у железной дороги сбрить бороду и усы...

На середине пути к перевалу распадок заметно расширился. По обеим сторонам ручья, забитого льдом и камнями, широкие поляны. Отойдя подальше от дышавших холодом голубых игл расслоившегося льда, он упал под деревьями, усыпанными мелкими остро пахнувшими белыми цветами.

Когда солнце далеко перевалило за полдень, коренастый очнулся, высохшей рукой потрогал мягкую, ярко зеленую траву, где лиловели крупные, мохнатые колокольчики, покачивались ветреницы, дрожали хохлатки. Он тупо глядел на цветы, с трудом возвращаясь в реальность. Сорвав с нижней ветки гроздь цветов, поднёс к глазам, ноздрями втянул резкий дурманный запах: черемуха!..

Совсем недавно в долине в ельнике он ел ягоды жимолости, отдававшие вином осени, но почему тогда цветет черемуха? От размышлений он вдруг ослабел, и опять впал в забытье.

Очнувшись, коренастый почувствовал на себе чей-то взгляд. Кто-то невидимый наблюдал за ним, давя на сознание своим грозным присутствием. Этот невидимый, непознанный враг, не выдавая себя ни единым звуком, преследовал его от самого озера... Беглец в мучительной беспомощности вертел головой, сжимая рукоятку финки. Топор он давно бросил...

Вдруг он увидел большую птицу, сидевшую на нижней ветке лиственницы, в нескольких метрах от него. Склонив точеную головку с красной полоской гребешка, черным бусинами глаз она наблюдала за человеком. Каменный рябчик! Дикуша!

Кешка поморгал глазами, пытаясь прояснить зрение. Да нет, вот она, дикуша! Подпускает вплотную, можно брать голыми руками!

Давя душистые гроздья цветов, он срезал ветку, очистил от листьев и сучьев. Что-то бормоча себе под нос, испуганно поглядывая в сторону птицы, беглец отвязал от сапога сыромятный ремешок, который придерживал подошву. Пальцы плохо подчинялись, когда к концу палки он привязывал петельку.

Может, Бог, создавая землю, специально таким сотворил каменного рябчика— последнюю надежду человека, заблудившегося в тайге...

От волнения и усилий коренастый вспотел, в полуметре от головы птицы плясала петелька, в глазах всё расплывалось и двоилось. Радостно вздрогнуло сердце, петля, наконец, обхватила шею каменного рябчика! Кешка на себя дернул палку, но... петелька поймала воздух, ударив птицу по хвосту. Резко треща темными в белых пятнах крыльями, дикуша взлетела на самую вершину дерева.

Скрипя зубами, в отчаянии коренастый заплакал, лицом упав в траву. Плечи тряслись, скрюченные пальцы бороздили землю, вырывая травинки и колокольчики. Наконец, он затих.

Голубоватые икры скакали по ледяным рассыпавшимся иглам. Рядом со льдом неистребимо пестрели весенние цветы. Запоздалая весна, которую скоро убьёт мороз... Здесь никогда не бывает лета.

Лицом к небу беглец лежал в забытье, редкие комары садились на руки, лицо, но их стрекала не могли пробить спекшуюся корку грязи и пота.

Лобастую тяжелую голову положив на кривые лапы, медведь наблюдал за лежавшим человеком, в гноящихся подслеповатых глазках не было злобы, а лишь голодная тоска. Наконец, мягко ступая, зверь вышел из зарослей жимолости. Не решаясь, он кружил вокруг жалкого, знакомо пахнувшего тела. Вспомнив вкус мяса у далекого озера, он тронул лапой лежавшего.

Коренастый с трудом разлепил веки, увидел над собой громадную голову зверя... Содрогнувшись от зловония горячей пасти, он громко закричал, по-собачьи оскалив зубы. Страшный удар лапы скомкал крик, лицо, лохматясь краями, сползло набок, в вытекших кровавых глазницах взорвалось солнце, в черноте разбрызгивая мириады ослепительных брызг.

И Кешка услышал долгожданный, далекий паровозный гудок!

«Чугунка!.. Дошёл!..» — успокоением сверкнула последняя мысль...

2004 г.

«Страх». Повесть«Дикая стая». Повесть — «Побег», рассказ — «Медведи». Новелла«Оборотень». Криминальная повесть«Зеленые гранатовые камни». Мистико-философская повесть«Другая реальность». Фантастический детектив«Горбун». Мистический детектив

Инструкция подводного ружья пеленгас. . Детальная информация все для аквариума украина на сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com