Чарушинская скамейка
Окончание. Начало здесь. — А-а, знаю, Веры Сомовой отпрыск. Тебя ведь Николкой звать? — обратилась она ко мне. — Ага. — Ну, рассказывай, с чем пожаловал, Николай? — с напускной важностью спросил дедушка Карпа, садясь на массивный табурет. Я вконец смутился и промямлил: — Игрушку хочу... Деревянную. — Игрушку? — усмехнулся старик в седую бороду, замечая мою растущую робость. Я лишь коротко кивнул головой. — А откуда ж ты, внучек, знаешь, что я игрушки умею делать, а? — От тёти Марфы. — Это от какой же? — Да от Веригиной, поди. Одна она у нас, — вставила баба Клава. — Вон как, — то ли заинтересовался, то ли задумался дедушка Карпа. — И от мамы ещё, — вспомнил я. — Вы ей после войны куклу из мочала делали. — Ишь ты! Помнит, значит, — обрадовался дед. — Ну, коли матери делал, то, видать, и тебе сделать придётся, — с теплотой в голосе рассудил он. — Пожалуйста, — на всякий случай пролепетал я. — Хе! — усмехнулся дедушка Карпа в густые обвислые усы. — А ты помогать мне будешь? — Буду! — Ну, пошли, — бодро возвестил игрушечник и поднялся с табурета. Мы вышли из дома, прошли через двор, и дедушка Карпа открыл дверь дровяника. Тут была целая мастерская! Видимо, дрова здесь уже давно не хранили. На длинных вместительных полках располагалось великое множество самых разных инструментов и приспособлений, большинства названий которых я совершенно не знал. На полу вдоль стен стояло несколько плотницких ящиков. Пока я всё это с любопытством осматривал, дедушка Карпа по-хозяйски прошёл в дальний угол и вскоре вышел оттуда с дощечкой в руках. — Сделаю-ка я тебе самолётик-флюгер... Хочешь? — А что это такое? — Объясню, когда будет готов. Это, брат, очень полезная вещь получится. Вот увидишь. Он сел на огромный деревянный чурбан, взял в руки нож. Внимательно, с прищуром поглядел на дощечку и принялся «колдовать» над ней. На пол посыпались золотистые стружки. Я заворожённо следил за обстоятельной работой дедушки Карпы. Постепенно дощечка обретала узнаваемые очертания самолётика. — Похоже? — оторвался от дела игрушечник. — Да! — согласно выдохнул я. — Вот что: принеси-ка мне вон из того ящика шкурку, — деловито попросил он. — Чью? — Хе! Не чью, а какую. Увидишь. У неё с одной стороны бумага гладкая, а с другой как бы песок ровным слоем приклеен. Несмотря на незнание, я, и правда, довольно быстро нашёл наждачную бумагу (её название узнал уже позднее). — Эта? — Она самая. Молодец! Дедушка Карпа стал тщательно обшаркивать почти готовую игрушку. Затем из отдельного брусочка старательно вырезал похожий на бантик пропеллер, в центре его проделал шилом дырочку и полегоньку прибил тонким гвоздиком к носу самолётика. Правда, с небольшим зазором, чтобы тот мог свободно вертеться. Потом закрепил игрушку на верстаке, взял в руки дрель и навострился сверлить отверстие прямо в середине самолётика. — А это зачем? — встревожился я за игрушку. — Не бойся, — успокоил меня дедушка. — Так задумано. Я удивлённо смотрел, как сверло с жужжанием ровно продавливалось в дерево. — Ну, вот и всё! — сказал дедушка Карпа, распрямляя спину. — Держи. Нравится? — Ага! — я держал в руках сотворённое на моих глазах чудо и не мог оторвать от него восхищённого взгляда. — А теперь слушай, — наставительно продолжил дедушка Карпа. — Когда тебе надоест им играть, то попроси папу, пусть он прибьёт самолётик на жердь. Длинным гвоздём как раз в эту дырку. А жердь укрепит над сеновалом. Тогда самолётик флюгером станет — ветер показывать будет. — Как это? — удивился я. — А вот запоминай. Самолётик этот необыкновенный, он всегда станет лететь в ту сторону, откуда ветер дует. Например, если он летит туда, где солнце всходит, значит, ветер восточный. Туда, где оно садится — западный. Если в сторону города — южный, а коли к нашему кладбищу развернулся, то — северный. Запомнил? — Да. — Ну, ступай. Да, гляди, не забывай старика, заглядывай. Не помня себя от радости, я вприпрыжку побежал к своему дому, держа в руках драгоценный подарок. А месяц спустя самолётик красовался на высоком шесте над нашим сеновалом и бодро гремел пропеллером, летя навстречу восходящему солнцу. ...С той поры, как на берегу Чаруши появилась скамейка, прошло более двух лет. Я уже ходил во второй класс. В один из октябрьских дней дедушке Карпе привезли машину выписанных в сельсовете на зиму дров. На следующее утро старик в приподнятом настроении вышел во двор колоть сваленные кучей берёзовые чурки. У бабы Клавы в это время подошла квашня, и она навострилась стряпать пироги с брусникой, столь любимые мужем. Баба Клава уже вынула из печи первый противень с подрумянившимися и дышащими сдобным жаром пирожками, а со двора всё ещё приглушённо доносились короткие размеренные удары колуна. — Ишь, разухарился! — озабоченно пробормотала она и качнула головой. Поставила в печь новый противень, вытерла о фартук испачканные в муке руки и пошла на улицу. — Ты бы передохнул, что ль, дровосек, — окликнула она мужа, выйдя на крыльцо. — Ничего, Клава! — обернулся на её слова раскрасневшийся, с сияющими глазами дедушка Карпа. — Работка в охотку! Помахаю ещё малость, — сказал он, отпыхиваясь. — Ну-ну, смотри. А то пироги поспели. Горяченькие! — решила она сманить мужа домой. Но он уже вновь взмахнул колуном. Баба Клава безнадёжно махнула рукой и поспешила к печи. Уже вытаскивая второй противень, она вдруг поймала себя на мысли, что не слышит звука раскалываемых дров. — Слава те господи, угомонился! — успокоенно вздохнула она. — Надо предупредить, чтобы хоть поленницу сегодня не складывал. А то ума хватит. С этой мыслью баба Клава вышла из дома и окаменела от увиденного. На земле, среди беспорядочной россыпи щепок и поленьев, ничком, неестественно скрючившись, лежал её муж. Колун был крепко сжат в его руках. — Карпуша! — испуганно взвыла она, подбежала к нему и упала на колени. Дедушка Карпа был мёртв. Потом от врачей баба Клава узнала, что с ним случился обширный инфаркт. Я хорошо помню тот день, когда хоронили дедушку Карпу. По очереди, группами, заходили сельчане попрощаться с забавным при жизни, никому не делавшим зла стариком. Кто-то, негромко переговариваясь, стоял во дворе, возле наколотой кучи дров, кто-то в ожидании выноса гроба прохаживался по улице около дома, разглядывая узорчатые наличники, вырезанные когда-то дедушкой Карпой. А мы с мамой и несколькими женщинами сидели на скамейке под облетевшими черноствольными липами. — Вот и не стало нашего игрушечника... — задумчиво и грустно проговорила тётя Марфа. В это время из ворот дома вынесли аккуратный, сделанный из листового железа, выкрашенный в светло-зелёный цвет памятник. На нём я прочитал: «Чарушин Карп Емельянович». Чуть ниже чернели даты жизни: 1902 — 1978 гг. Так я впервые узнал полное имя дедушки Карпы. — Мама, а у дедушки Карпы почти такая же фамилия, как название нашей деревни и речки... — искренне удивился я, потянув её за рукав. Она молча кивнула, а тётя Марфа, услышав мои слова, повернулась и негромко заговорила: — Да, Николушка, он ведь коренной был. Чарушинский. На кладбище и дед, и прадед его лежат. Отца, правда, нет. Тот в первую мировую бесследно сгинул. — Помнится, — вступила в разговор незнакомая мне женщина, — дедушка Карпа всегда на приезжих обижался, когда они нашу деревню называли — Чарушино. Всё объяснял: вот, мол, если бы село было, тогда — Чарушино. А у нас — деревня, потому на конце «а» пишется. Чарушина! — Хороший был человек. Заботливый, — вступила в разговор незаметно подошедшая Евдокия Петровна. — Скамеечку вот нам на память о себе оставил. — Да-а. И липы, — вздохнула тётя Марфа. — Как? И липы его? — А то. Он их весной сорок первого, перед самой войной посадил. Я тогда ещё девчушкой бегала. Всё помочь хотела. Разговор на этом прервался, вынесли гроб. Дорога к кладбищу пролегала мимо нашего дома. Дул встречный ветер, и я невольно обратил внимание на знакомое тарахтение. Я оглянулся и посмотрел на свой самолётик-флюгер. Он мелко вздрагивал на ветру и всё порывался устремиться вслед за нами, чтобы тоже попрощаться с тем, кто его когда-то смастерил... Прошли годы. Из Николки Сомова я давно уже стал Николаем Семёновичем, сотрудником областной газеты. Обзавёлся женой, сынишкой. Но пришёл день, когда я вспомнил вдруг деревню Чарушину и долго не мог побороть в себе какое-то неизъяснимое чувство тоски и тревоги по далёкому детству. ...Июньским полуднем я вышел из рейсового автобуса на памятной мне окраине и пошёл по знакомой улице в сторону нашего прежнего дома. Справа под пригорком зеркально отражала прибрежные камыши неторопливая Чаруша. Теперь она казалась мне совсем маленькой. Я не узнавал окрестности. Вместо удерживаемых памятью образов деревянных домов, которые я так жаждал увидеть, взор мой то и дело натыкался на стандартные двухэтажные коттеджи с одинаково ровно подстриженными газонами в оградах. Но вдруг я остановился. Брошенный мельком взгляд застрял в густо переплетённых ветвях двух состарившихся деревьев. Это были липы дедушки Карпы. Уже на бегу к ним, там я увидел и скамейку. Его. Чарушинскую. С замирающим сердцем, как когда-то в детстве, осторожно сел я на краешек её плоской спины, теперь уже побуревшей и местами глубоко рассохшейся от минувших лет. Ни наш дом, ни дом дедушки Карпы не дожили до этой запоздалой встречи. Сейчас на тех местах и дальше до самого кладбища, неухоженного и забытого, полновластно раскинулся коттеджный городок. Скамейка под липами оказалась единственным островком из того, что когда-то называлось деревня Чарушина, единственным местом, которое пощадило время, единственной памятью о жившем здесь добродушном бородатом игрушечнике. На душе было и светло, и грустно. «Взгляд матери» — «Чарушинская скамейка» — «Анастасия» — «Жили-были старик со старухой» | 
