ЧАРУШИНСКАЯ СКАМЕЙКА
Рассказ Я тогда был ещё маленьким, лет шести, когда в один из погожих июньских дней по другую сторону нашей окраинной улицы дедушка Карпа смастерил немудрящую скамейку. Врыл в податливую землю длинные ровные чурбачки, а поверх них положил и намертво укрепил деревянными клиньями широкую, толстую, до мягкого блеска обструганную доску, вроде тех, какие используют в деревенских домах на половицы. Это было прекрасное место. Между двумя раскидистыми липами, почти на самом берегу зеленеющего пригорка. Отсюда открывался чудесный вид на спокойную излучину речки Чаруши и на просторный пойменный луг, обрамлённый вдалеке старым березняком. Под липами в это время года всегда настаивался особенный тяжёлый медоносный дух. Когда скамейки ещё не было, здесь всё равно часто собирались сельчане. Иногда мужички сидели под сенью листвы, коротая время, пока в поставленную сеть не попадётся побольше карасей, ближе к вечеру под липами останавливались посудачить женщины, возвращаясь с Чаруши, где на подмостках по старинке полоскали бельё, а уж совсем на закате именно сюда слетались шумливые стайки девушек, чтобы вволю пощебетать о своих сердечных делах. Нравилось людям это место. А теперь ещё и скамейку дедушка Карпа поставил. Поздно вечером я тайком улизнул из дома, чтобы получше рассмотреть её. Прибежав к липам, медленно приблизился к скамейке и осторожно сел на самый краешек, чтобы она была видна мне полностью. Не остывшее ещё после жаркого дня дерево приятно согревало ладонь. Я тихонько погладил поверхность доски. Гладкая! Послышались приближающиеся негромкие голоса. Боясь, что меня прогонят домой, я резво спрыгнул со скамейки и спустился с пригорка в высокие заросли чернобыльника. К скамейке подошли две немолодые женщины. — Ай да Карпа! Ишь, какую ладную сварганил. Широкая, посидеть любо-дорого. — Да уж, восьмой десяток разменял, а всё шустрит. Игрушечник! Женщины почти неслышно сели. — Додумался ведь. Молодец! — Да-а... Клавдию вот только жалко. — Чевой-то вдруг? — Так наверняка уж, поди, замаял её своими выкрутасами. То голубятню под старость лет решил строить да голубей разводить, то давеча змея с крыши запустил. Ребёнок, да и только. — Ну что ты, Марфа. Пусть человек тешится-радуется. Вреда от того никому нет, да и Клава, не слышала я, чтобы каялась. Чудной он — это верно. А всё одно — молодец. Наш он! Чарушинский! — Ладно, пойдём, что ли. Позднёхонько уже. — И то верно. Поглядели-посидели... И тут я услышал встревоженный голос мамы. — Евдокия Петровна, Колю моего не видели? — Нет, милая. Да мы тут с Марфой недолго были. Вон, старик Карпа скамеечку сделал, поглядеть приходили. — Из дома выскочил, ни слова не сказал. Уже с полчаса... — сокрушалась мама. — Думала во дворе он, а вышла — никого. Ладно, побегу дальше искать. Мне стало стыдно. Я вскочил с корточек, пробежал под пригорком в ту сторону, куда пошла мама, и вскарабкался по склону на дорогу. — Мамочка, прости, я больше не буду! — кинулся я навстречу, опережая её, возможно, сердитые слова. — Ты где же околачивался столько времени?! — полусердито, полууспокоившись, спросила она. — На новую скамейку ходил смотреть. — Не ври. Я там только что была. — Правда, был. Там ещё две женщины пришли, и я в траве спрятался. Потом твой голос услышал и сразу прибежал, — оправдывался я. — Ладно, разведчик, пошли домой, — подобрела она. — Больше так не делай, хорошо? С минуту мы шли молча. Потом я вдруг вспомнил: — Мама, а те женщины про дедушку Карпу говорили. — Да? И что они говорили? — поинтересовалась она. — Разное. Ещё одна из них его обзывала. Мама недоверчиво посмотрела на меня: — Не может быть! Как? — Игрушечником каким-то. — А-а, — улыбнулась она. — Ну, это так и есть. — Почему? — в свою очередь удивился я. — Он раньше, когда помоложе был, игрушки разные для детей делал. Из глины, из дерева... — Ой, а какие? — Ну, я же говорю: всякие-разные. Мне, например, когда я маленькой была, как ты, куклу из мочала сделал. У нас ведь после войны таких, как сейчас, игрушек не было, — ответила мама, когда мы уже заходили в дом. В тот вечер я долго не мог уснуть. Всё думал о дедушке Карпе, представлял в мыслях, какие он делал игрушки. Неожиданно загорелось неуёмное желание, чтобы дедушка Карпа и мне сделал какую-нибудь игрушку. С этой сокровенной мыслью и уснул. На следующее утро, наскоро выпив стакан молока, я выбежал на улицу. Ноги сами повлекли к дому игрушечника. Он жил всего через четыре двора от нас. По-детски трусливо повернул тяжёлое кольцо дверной щеколды, просеменил по узкому тротуарчику к крыльцу и постучал в окно веранды. Вскоре скрипнула внутренняя дверь, и через стекло я увидел самого хозяина, седого и бородатого. Бренькнул не откинутый с ночи крючок, и дверь отворилась. — О-о-о, здорово, внучек! Ко мне, что ль? — Ага! — только и сумел выдохнуть я, совсем растерявшись. — Проходи, проходи. Давненько молодёжь не была, — гостеприимно пригласил он, пропуская меня вперёд себя. — Клава, глянь, какие у нас гости! — воскликнул дедушка Карпа, когда мы вошли внутрь. Из-за кухонной перегородки выглянула щупленькая старушка, баба Клава. ................................................. Окончание «Взгляд матери» — «Чарушинская скамейка» — «Анастасия» — «Жили-были старик со старухой» | 
