1 5 4 3 2 * * * Февраль. Искрят колючие венки высоких звёзд... Иллюзий не осталось. Глотаю слёзы. Жгу черновики. И постигаю собственную малость. Как сладостно в полночный снегопад расписываться в творческом бессильи! И плакать, и смеяться невпопад... Напрасно рифмы стаями бесили рассудок мой: внавал, впритык, внахлёст сплетались, жгли — и мимо, снова мимо... Поэзия! Огонь высоких звёзд! Как ты жестока! Как непостижима! Есть высший смысл. Не в строчках на листе, не в гладко зарифмованных мычаньях, а где-то там — в щербатой немоте, в бездонном красноречии молчанья. Там нет дорог — одни лишь тупики. И молнии мгновенных озарений. А здесь... Февраль. Горят черновики не нужных никому стихотворений... * * * Очнуться ночью, в сумраке гнетущем, уставиться на мутный лунный круг — и вдруг понять, что прошлое с грядущим равно непредсказуемы... И вдруг понять, что ничего уже не надо, что ты уже не мальчик а старик — что впереди ни рая нет, ни ада... И прикоснуться к вечности на миг. * * * Натягивает маску шалопут. Выдёргивает строчку из Корана. И вот уже куда-то волокут очередного русского барана. Убежищ нет. Есть мужество и спесь. Отчаянье — и противостоянье. Куда бежать?! Чечня и там, и здесь. Террор уничтожает расстоянья. Кавказ — в Москве. Арбат уже ничей. Доколе ж нам вести себя по-бабски? Ужель и в самом деле москвичей заставят, наконец, учить арабский?! * * * Зачем грустить о блеске эполет? Не лучше ли задуматься о главном? У Петербурга будущего нет — а у России нету и подавно. Империя почти что умерла. Империя ползёт к средневековью. Не новый Пётр, а новый Тамерлан умоется остывшей русской кровью. Чего уж тут оружьем грохотать?! История развеет наважденья. Потомки будут долго хохотать, исследуя эпоху Вырожденья... * * * Среди казённых шуточек и мата, как выболевший нерв напряжена, стояла во дворе военкомата, не знаю... чья-то мать (сестра? жена?) Ломая пальцы, плакала руками — и не было страшнее этих слёз. Немая боль плыла над ней кругами. А рядом — военком — тако-о-е нёс... 2001 * * * Сигары, сёмга, штоф искристой влаги, витрины в дорогом универмаге, услады плоти, радость для очей — все наши представления о благе суть перечень подобных мелочей. Воистину, убоги мы обличьем... Корявость, косность, да косноязычье, да пессимизм поставленных на грань — и ни малейших признаков величья! Семья, работа, дом, стакан, герань сплетаются в одной нехитрой драме, где мы самих себя играем сами, безумствуя, страдая и любя... Но где-то наверху, играя нами, творит Всевышний время — и Себя... 1992 Сентябрь Ночной росы холодный жемчуг, и ястребиный зычный клик, и неподвижный лунный блик в пруду, и лес, омытый желчью — чего-то ждём, о чём-то просим, страдаем, злимся... Ну и пусть. За суетой приходит грусть. Придёт и мудрость — словно просинь... 1997 * * * Религию нельзя обосновать. Рассудок и душа несовместимы. Мертвы определенья и слова, которые сюда хотим внести мы. Религия — молчанье... Или знак любви такой, что ни о чём не спросит. ...Затих на белом камне Исаак. Рыдает Авраам. И нож заносит... 1994 * * * Откроем Лосева — пусть мысль воспарит... Вчитаемся. Закурим. Загрустим. И Аквинат, и Ареопагит, и Прокл, и Блаженный Августин рассядутся вокруг, заговорят — и содрогнёмся мы от этих слов! ...Но ты разделась — и до фонаря вдруг стали мне азы первооснов... 1996 Новое поколенье выбирает Пепси. Нас не прельщали воздушные замки. Мы из шестёрок карабкались в дамки. Парясь в российском бордель-карнавале, мы не дурачились: мы — торговали. Бизнес кипел, барыши добывались, и своего мы всегда добивались. Без предрассудков, без страха, без меры. Доллар наш бог. Остальное — химеры, похоть ума... Биржевые Сократы, рыцари опта, безнал-демократы — да, это мы. В дорогих лимузинах, в собственных банках, кафе, магазинах — да, это мы! И оставьте в покое... Совесть — убыточна. Время такое. В моде коммерция, прагма и скепсис. Мы — не герои-с! Мы выбрали Пепси-с... 1995 * * * Не пишется. Ну нет в душе огня. Болеет дочка. Денег маловато. Заботами сегодняшнего дня обложен я как будто стекловатой, как будто в землю заживо зарыт по некоему щучьему веленью. Нет, всё-таки поэзия и быт несовместимы по определенью... 1998 * * * ...и снова хлынет Лунная соната! Очистит. Околдует. Оглушит. Лёд тронется, и станут (как когда-то) движенья губ — движеньями души. И мы поймём: когда любовь не с нами — немедленно в игру вступает смерть. И с Богом поменяемся местами, благословляя эту круговерть... 1996 * * * В рожденьях — смерть... Неистовая лопасть молотит по субстанции живой. Меж тварью и Творцом зияет пропасть как между «чёрт возьми» и «боже мой». Хоть Кришне уподобься, хоть Иуде, природу не обманешь — не успеть! За всё что с нами было, есть и будет единственной наградой станет смерть... 1997 Credo Есть вещи и доступней, и полезнее — помимо хлеба, щей и киселя — но верой, философией, поэзией (и только ими!) держится земля. И в час, когда Господь Всемилосердый задаст мне свой единственный вопрос, пусть зазвучат молитвою усердной слова: Платон, Цветаева, Христос... 1994 * * * Соседский пёс залез на конуру и мерзким воем провожает осень. Суметь бы отоспаться поутру... Ведь вечером в назойливом вопросе о смысле вино-водочных забав неясностей не будет — будет пьянка. И вновь, посуду битую собрав, ко мне прильнёт путана-россиянка, и оживится плоть на сей предмет, и оживут фантазии в натуре... О этот крест недолгих юных лет — избыток ярко выраженной дури... 1995 1 5 4 3 2 | 
