1 5 4 3 2 * * * У недостроенных стен длинные выросли тени. Ленты событий и сцен в хаосе переплетений жмутся друг к дружке впритык — и зарождается семя... Слово щекочет язык. Судьбами пишется Время. 2003 * * * Четыре клёна в маленьком саду, вечерний стол, накрытый на террасе... Кусочек рая, спрятанный в аду, не позабудешь, как ни отпирайся. Божественного красного вина вкусили мы у местных генацвали — и ты была божественно пьяна... Вот только... как же... как же тебя звали?! 2003 * * * Я водки хряпну. Сопли подотру. И вдруг заноет где-то: ну и что ж мы?! Поэты интересны поутру — а к вечеру едва ли не ничтожны. Мне сорок лет. Вполне вечерний срок. Кто был достоин — тот себя отметил. А я — увы. Не справился. Не смог. Я зря теряю дни на этом свете. Как литератор я не волоку. Серьёзный труд меня вгоняет в кому. Но, блин, представить даже не могу чтоб на Руси бывало по-другому... * * * Давайте-ка попробуем без водки, варшавская настойчивая мисс. Пусть ваши драгоценные колготки змеиной чешуёй сползают вниз. Начнём обыкновенно и неброско, а там посмотрим как оно пойдёт. Быть может, русский дурень (матка бозка!) сумеет растопить варшавский лёд. Кто знает, чем прославлюсь в эту ночь я, нетрезвую богиню изласкав?! Быть может, разобьётся в пыль и клочья об польский гонор русская тоска: ведь этой желчи бешеный излишек, и эта ярость — мне всего милей! Наверно, только лишь Марина Мнишек так презирала русских кобелей. Ну что ж, тем веселее пробежаться по вашим эрогенным областям — и в тогу высших чувств не обряжаться коротким тазобедренным страстям... * * * Каменный сон на болоте. Пальмира. Невская рябь золотой красноты. Вся ирреальность реального мира. Сверхутончённость больной красоты. Бред наяву. Ассамблея гниенья. Яростный гений и злой демиург. Призраки, мифы, кошмары, виденья... Прага. Венеция. Санкт-Петербург. Молитва Любовь. И Свет. И Хлеб. Начало и Конец. Зиждитель Всех Судеб, Владыка и Творец: везде Твои черты, имён Твоих — не счесть! Не знаю Что есть Ты — но знаю, что Ты есть... * * * Всё правильно. Лишения. Нужда. Скитанья. Грозы. Рентабельность поэзии чужда. Она для прозы. А здесь — гроши, здесь быт невыносим, дым коромыслом... Но — только так! И Боже упаси жить здравым смыслом... * * * Так родилась элегия... Опять сентябрь — холодный, мокрый... Игра окончена, мой друг. Всё меньше зелени вокруг, всё больше сурика и охры, всё больше холода и влаги — и даже собственный сарказм противен как сердечный спазм. (...А синтез хохота и браги рождает слёзы. Их глотая, найдёшь и вервие, и крюк — и...) Суицид — известный трюк в краях, где осень золотая всего лишь миф, эквивалентный надгробной порции вранья: в краях, где стаи воронья висят как траурные ленты, где дурь славянская бликует как сытый иеромонах — где на своих похоронах Россия плачет и ликует, и льётся дождь, и стынут воды, и не жалеешь ни о чём, и пьёшь, и водка нипочём... И в пустоту уходят годы. Поэтом, нищею канальей, влачишь свой выморочный путь, а там и впрямь — когда-нибудь — петля... Что может быть банальней?! Ноктюрн День угасал. Прозрачной чернью Господь фиксировал сие. Печальным светом Невечерним переполнялось бытие. Природа грезила о Боге, и мелкий дождик лил рысцой — и атеист, зверёк двуногий, бежал по гравию трусцой... * * * До слёз, до яростного стона вдруг захотелось быть как все — чтобы не чокнуться совсем от Канта, Ницше и Платона, чтоб оградить от мук смертельных рассудка слабую свечу... Раз не дано, не по плечу — уймись, проклятое смятенье, я не факир, чтобы с апломбом глотать подобные ножи! Ведь высших истин стеллажи сродни гигантским катакомбам — о, сколько здесь блуждало шустрых и многоопытных мужей! И ни следов, ни рубежей. И только хохот Заратустры... ..................................... Вот обступают благосклонно легенды, числа, миражи... А ведь хотелось — просто жить! Но я отравлен был Платоном... * * * Живём, дружище... Крутимся. Скрипим. Стареем. Балансируем на грани. Реальность как феллиниевский фильм мелькает перед нами на экране. А мы зеваем, чёрт бы нас побрал. Следим вполглаза, слушаем вполуха. Переключил бы кто-нибудь канал! Чтоб вместо этой плесени — порнуха, чтоб свежий ветер, чтобы счастье в дом, чтобы мурашки бегали по коже! Да видно, брат, изюминка в другом... Обнимемся! Мы так с тобой похожи — и мыслями, и сердцем, и судьбой, и всем, что есть у русского Емели... И даже тем, что в жизни мы с тобой ну ни черта, братишка, не сумели. * * * Пошевельнутся ль наши туши, когда вонзится в наши души один бесхитростный секрет: природа к смерти равнодушна, она мгновению послушна — а вот для Бога мёртвых нет... * * * Какая разница: Гайдар ли, Греф ль, нас не спасут и боги Илиады — с тех самых пор как стал московский Кремль столицей мировой дьяволиады. Рыдай, страна поэтов и ворюг! Ты шла к Исусу, а придёшь — к Иуде. Я не боюсь того, что говорю. Я просто знаю: так оно и будет в конечном счёте — кто б нас ни таскал по всяческим развязкам и завязкам... Умри, моя славянская тоска, в прозрачном сумасшествии славянском... Historia Историки устроились неплохо. О чём грустить, о чём переживать — ведь обожает каждая эпоха былое на себя перешивать. Борьба на этом поприще тернистом нешуточная — много здесь хлопот. Зато сверхпробивным специалистам немалый гарантирован доход. ...А Клио черепки перебирает, в иссякнувших источниках скребя. И самое себя перевирает, перетирая самое себя. Ей всё равно, прелестнице унылой, Дюма или Плутарха перечесть... История — отнюдь не то что было. История, скорее, то что есть. 1 5 4 3 2 | 
