Истина в вине Звук зацепился в глубине, И не желает на поверхность... Играешь «истину в вине» — Не проверяй ее на верность. Вот пустота открыла рот — Сейчас она тебя проглотит, ...А кто-то правду-мать колотит, И попадает между нот. Ты раздевалась натощак, — Нет, здесь не та аппликатура, — Сказал какой-то лысый фрак, И ты осталась дурой дура. Не страшно, — опадают перья? В чернила будет что мочить... Вчерашний день бы заточить, Да написать два — три неверья. При свете — крошечном клочке, Что пал на краешек стола, Как тощий волос на смычке Редеют скудные слова. Все оттого, что мысли — ноль, Как флажолет в пустом кармане... ...Как бы порадоваться манне, Как бы вкусить земную соль... Так до минор звучит фальшиво, Что мы от ужаса запили, А вы, «пока танцует Шива», Нас так изящно перебили. ...Звук зацепился в глубине, И не желает на поверхность... «Она» и «мы» — не помним ценность, И ищем истину в вине... «Зелёные рукава», «стойкий оловянный», «лев, колдунья и платяной шкаф» Пасмурно. Небо свернулось в ракушку. Тонкие струйки Из ноздрей тёплых окон, Босоногий асфальт Шлёпает звонко по лужам; Каждый спешит В свой заточиться кокон. Время лист за листом Вырывает из книги, И хочется очень Оспорить его права, И, пока кто-то спорит О смокве и фиге, Средь жёлтой листвы Зеленеет нахально трава. Оловянным солдатом Мнит себя столб бетонный, Объявленье «куплю — продам», Как бумажная брошь, И до самого до Арбата Под мотив монотонный Танцовщица прозрачная Исполняет дрожь. Сквозь дверь приоткрытого шкафа — Фонарь одноглазый, Мир безрадостный В белый укутан саван, — По эту сторону Дождь подбирает стразы, По ту — на флейте Мелодию грустную фавн. По эту сторону Всё вполне привычно, Не в первый раз Встречает октябрь Москва, И не впервой У семи холмов столичных Стали желтеть Зелёные рукава... Вечер прикрыл макушку Шляпой из фетра, На зависть продрогшего, Полуплывущего люда, И осень вплела В роскошную гриву ветра Запах костра И ожидание чуда. На пять (Paul Desmond «Take five» — джазовый стандарт) В подёрнутых истомой небесах Размыта акварель, И осень в ожидании гонца — Расстелена постель; Воссела, как столичный олигарх, Укуталась в вуаль, И вторглась в осенённый златом парк Лесная пастораль; В ветвях дразнится солнца скорлупы Не колотый орех, И рядом, будто в предвкушеньи мзды, Лукавый бродит грех, И бьётся опьянение в висках, И тленьем веет дол; Шальной разгульной осени дитя Завёрнуто в подол, И выкормлено грудию земли, Омыто влагой туч, И бдит его седоволосый ветр — Несдержан и летуч; И до утра постится тишина Среди смиренных ив, И месяц зародился дотемна, И голос птиц пуглив; Вибрирует проросшей высоты Ионовый стрел-звук, Один из купидончиков смешных Свой поднимает лук... Пульсирует кленового листа Пятиконечный драйв, И облетает с каждого куста По ноте для «Take five». В поезде Мы по очереди в сон бросались, И выныривали с разбегу; Что до нас молодому веку? — Мы навечно, каждый в своём времени остались. Те же люди, только, чуть с другими лицами, Мы в дороги ночные кучимся, Те же боли, надежды, молитвы По слогам читать заново учимся. ...И, вагонов стареньких качающийся скрип, И света «фонариного» в окно за всхлипом всхлип, И нежный детский шелест на ушко: «Мама, спи...» — Так много чьих-то взглядов рассыпано в степи... Колёсный стук проходит лейтмотивом; Врывающимся в ночь локомотивам, На мысли, на пугливые мои, Вестимо, наплевать... А я, как нерадивый и неопытный охотник Сижу на них в засаде, Подкрасться, что ли, сзади, Или вперёд них забежать? — Они, ещё непойманными — слаще, А если их приправить вдохновеньем... Поистине, с завидным же терпеньем По капельке рассвет издалека, Неосязаемая верная рука Мне размыкает вежды, Ни призрака крадущейся надежды На то, чтобы заснуть. ...И тянутся до края ночи, Чернея, провода, И правда в том, что я хочу не очень Туда... туда... Так вот и лежу, и вслушиваюсь чутко Во всю эту симфонию, тональную и — без.., И неизвестно, кто из нас друг в друга Сегодня ночью влез. * * * Кто мы такие? — Вытянулись, но не повзрослели... — Цветы!, да-да, вон те, что в саду «поспели». ... Нет. Не в саду, — полевые побеги воли, Неба ростки, земли горчинки и соли. У нас «бабочки в животе», а в голове — эльфы, У нас мысли все не те от Омеги до Альфы, Наших волос касаются пальцами ветры, И они на солнце звучат, словно струны арфы. Мы жизни и смерти златые бубен и лира, Мы тихие, незаметные тельца эфира, Мы тонкие нити полотен многореальности, Не лишены ни злодейства, ни гениальности; Мы — аромат испеченного пОутру хлеба, Шоколад, что спрятан на дальней полке буфета, В старом горшке букетик львиного зева, Полоса горизонта на той стороне света. У себя за спиной мы оставляем время, Входим по локоть в прохладную вечность, И, снимая с себя покров за покровом, Обнажаем (чуть-чуть стыдливо) свою человечность. 07.07.04 | 
