ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


Об авторе. Содержание раздела

БАБЬЕ ЛЕТО ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОГО, ИЛИ «ВИНОВАТА ЛИ Я...»

 

...Бабье лето в пятьдесят четвертом выдалось на Урале до странности игривым и непостоянным.

С утра чистый, пропахший мятой и кедровой хвоей воздух, пронизанный бесконечными серебряными нитями паутины, к обедне неожиданно сгущался, становился плотным и влажным. А к вечеру, когда темно-синяя глыба Таганая растворялась в точно таком же темно-синем сумраке, со стороны кустанайских степей подгребали какие-то несуразные, разлохмаченные тучи и исходили на горы, тайгу и черные, уснувшие озера отвесным, крупным и теплым дождем. А утром, утром вновь чистое, умытое небо, переливаясь всеми оттенками голубого, с аккуратными, словно бы и не взаправдашними облачками, опрокидывалось на безбрежные леса, ртутные блюдца озер, красно-бурые гранитные утесы Шиханов и тонкие нити железнодорожных путей...

 

1.

...Черный от копоти паровоз, в облаке белого, влажного пара остановился метров за пятьдесят от набитого людьми перрона, поближе к водонапорной башне. Отъезжающие, мгновенье подождав чего-то, недоуменно переглядываясь и покашливая, вдруг словно проснулись, подхватили свои узлы да чемоданы и с криком ринулись с платформы бегом по рельсам, шпалам и крупному щебню подсыпки к долгожданному составу.

Шипенье пара, звон медного, тусклого колокола на перроне, громкий пьяный мат, бабьи причитания, детский визг и гусиный гогот — все смешалось в неповторимый и по-своему очаровательный привокзальный шум.

С задней площадки хвостового вагона, невообразимо худощавый и длинный, в какой-то кургузой, не по росту короткой шинельке, кое-где даже и прожженной, спрыгнул мужик, постоял, покачиваясь, словно в подпитии, на скрипящем гравии и, уже не оглядываясь на вокзальную суету и шум, пошел куда-то вбок, по чуть заметной тропке, мимо красного кирпичного здания весовой, в сторону темнеющего соснового бора.

Из-за угла дощатого, жирно побеленного мелом сарайчика-туалета, с черными буквами «М» и «Ж», на незакрывающихся дверях, легко угадываемого по стойкому, резкому запаху мочи и карболки, в белой, линялой гимнастерке и нарочито (по моде) сбитых в гармошку сапогах, вышел небрежной и уверенной поступью страж порядка в чине лейтенанта милиции.

Лишь скользнув взглядом водянисто-голубоватых, в красную прожилку глаз по нелепо-долговязой фигуре приближающегося к нему человека в шинельке, лейтенант тут же утратил свою леность и, передвинув кобуру с пистолетом с бедра на живот, видимо крепче и упористее утвердился на своих, коротковатых, кривоватых ногах потомственного мужика.

— Стоять, — коротко и уверенно бросил он подошедшему долговязому и, отметив, как тот резко, заученным движением повернулся лицом к стене нужника, широко расставив ноги и сложив руки с расплющенными ладонями за спиной, ухмыльнулся и бросил небрежно и снисходительно:

— Сразу видно, наш контингент, и документики, наверное, имеются? Попрошу...

Замызганная, многократно предъявляемая, местами надорванная бумажка перекочевала к лейтенанту, и тот, развернув ее и подслеповато вчитываясь в мелкий, трудно читаемый шрифт, пропел в конце концов неожиданно приятным голосом:

— ... Кого не спросишь, у всех указ...

После чего, разочарованно вернув справку об освобождении долговязому, спросил, не скрывая издевки в голосе:

— Ну что, Сидорин Сергей Михайлович, девятнадцатого года рождения, да вы никак из врачей-вредителей будете? Ась?

— Я ветеринар, гражданин начальник. И уж никак под подобную статью попасть не мог, — угрюмо заметил тот и аккуратно упрятал бумажонку в карман шинели.

— Да кто ж тебя знает, милый?! — хохотнул лейтенант и, как видно, потеряв интерес к долговязому, направился к вокзалу, посмеиваясь и беззлобно подшучивая...

— Да может быть ты любимого коня товарища Буденного залечил, или собачку Кагановича... Хрен вас разберет, ветеранов-ветеринаров...

Сидорин, привалившись к зловонным доскам, устало и отрешенно вытер крупные, липкие капли пота, обильно выступившие у него на лбу, чуть слышно ругнулся по матери и, проводив взглядом стража порядка, вновь, пошатываясь на ходу, побрел в сторону бора.

 

...Узловатые корни сосен (о которые по первости несколько раз споткнулся Сидорин), взбугрившие опавшую, бурую хвою, частенько пересекали тропинку, но тем не менее бывший заключенный безбоязненно сбросил свои разбитые ботинки и, небрежно впихнув их в вещевой мешок, радостно, по щенячьи повизгивая, пошел босиком по пружинисто-податливой подстилке.

— Хорошо-то как, Господи! — беспрестанно восклицал счастливый Сидорин и, вытирая с лица налипшую паутину, беспричинно улыбался бескровными, с синеватым оттенком губами.

Солнце, свободно протекая сквозь сосновые стволы и хвойные лапы, обрывками сусального золота падало на тропу, фокусировалось острыми, радужными лучиками в прохладных лужицах, кое-где сохранившихся после ночного дождя.

До Каменок, куда и направлялся Сидорин, можно было, конечно, добраться и более короткой дорогой, по просеке, через перевал, но уж больно сладостно шлось ему и по тропинке этой, бегущей по большей части с горки, и по этой хвое, теплой и влажной, и по этим прохладным, глинистым лужицам. Да к тому же, если честно говорить, устал, ох как устал за последние девять лет Сидорин Сергей Михайлович, а если более коротко, заключенный каналоармеец под номером 236. До того устал, что в пору в петлю лезть, а не по валунам да откосам карабкаться...

Тропа неожиданно вильнула в сторону и тут же, за поворотом показались полуразрушенные корпуса древнего, похоже, Демидовского заводика. Высокие бугры промытого, некогда золотоносного песка давно уже поросли березами да ольхой, хотя кое-где, нет-нет, да и блеснет на солнышке, среди безвольно поникшей травы крупный кристалл дымчатого кварца, а то и переливчатая, хрустальная друза. Подобные красоты не привлекали золотодобытчиков...

— Все, Сережа, перекур, — приказал себе Сидорин и, присев на гранитное, оловом скрепленное крыльцо директорской, по-видимому, конторы, привалился усталой спиной к теплой, каменной кладке стены.

Красота вокруг была необычайная... Темно-изумрудная зелень хвойных лесов, разбавленная желтыми мазками березовых и осиновых островков, ласкала взор, и Сергей, пригревшись на теплом, шершавом камне, незаметно задремал.

... И приснился ему короткий, но мучительно-сладостный, дурацкий сон.

На широком лагерном плацу выстроились в немом ожидании ежедневной поверки безликие, серые колонны заключенных: по правую руку — уголовники, а по левую — политические. И будто бы холод необычайный, и над отрядами, в молчании перебирающими стоптанными ботинками по снежной, грязно-белой, влажной каше, повисло облако белого пара... Перед строем стоит начальник лагеря под тяжелым, шелком тканым красным знаменем, в окружении собак и вертухаев. У всех собак отчего-то ярко-красные, бархатные пионерские галстуки. А из мятого репродуктора, притороченного к вышке, по-вокзальному громко и неразборчиво...

— ... А сейчас приказ под номером восемнадцать... За выдающиеся успехи в деле освоения Марксистско-Ленинского наследия, и за перевыполнение дневной нормы выработки на 150%, приуроченного ко дню рождения товарища Сталина, заключенный Сидорин Сергей Михайлович награждается новой именной лопатой и тачкой, а также внеочередным свиданием с женой Клавдией.

И тут какая-то нервно-дерганная, словно в горячечном бреду, раскрасневшаяся, с капельками пота над верхней губой, прямо перед изумленными зеками, перед начальником лагеря и его красногалстучными псами появилась законная супруга его Клава в тоненьком, полупрозрачном платьице и босиком...

— Лови сеанс! — радостно заржали уголовники, да и в рядах политических что-то дрогнуло и на их суровых лицах, закаленных в боях за правое дело, засветились скупые мужские улыбки.

Начальник Соликамсклага, подполковник ОГПУ Малахольный Виктор Александрович вытянулся во фрунт и отдал Клавдии честь, а та, не глядя ни на кого, подошла к Сергею, молодая и отчаянно красивая, и, погладив его по щеке горячей ладошкой, прошептала ему в ухо отчего-то мужским голосом...

— Отощал ты, Сереженька, отощал...

А после отвернулась от разомлевшего и несколько даже возбужденного супруга и пошла прочь, сбрасывая на ходу немудреную свою одежку, пошла вдоль дощатых бараков, заснеженной бани, прямо в сторону высокого забора, ощетинившегося колючкой, зазубренной и ржавой.

И ступни ее, босые и горячие, прожигали в грязном, истоптанном, желтом от мочи снегу глубокие черные, быстро наполняющиеся талой водой следы...

— ... Да, дошел ты паря, отощал. Тебя и не узнать — кожа до кости...

Сидорин, недовольно поморщившись, с трудом приоткрыл глаза и с удивленьем увидел, как из кустов, что росли возле останков драги, на свет вышел древний, но все еще необычайно крепкий старик с большим, разлапистым пучком сизоватой полыни под мышкой, сердито срывающий со своей одежды комья липучего репейника.

Что-то знакомое, давно-давно, в той еще жизни до войны и лагеря, прекрасно знаемое, почудилось Сергею в лице старика, хотя и одежда его: нечто среднее между мирским и монашеским одеянием, и седая, хоть и редкая, но тщательно расчесанная бороденка, и тяжелый серебряный крест, косо висевший на тонком кожаном шнурке, — все вызывало в душе Сидорина необъяснимое отторжение.

— Да ты никак меня и не признал, паря? — рассмеялся беззубым ртом старик и присел рядом с Сидориным. — А мы вам, семейству то есть вашему, как никак свояками приходимся. Я ж Семен Прохорович Мамонтов, старший брат твоего крестного... Я ж еще на вашей с Клавкой свадьбе на ложках стучал... Аль не вспомнил?

Сергей внимательно всмотрелся в темно-пергаментное лицо Мамонтова и хотя и не узнал старика, но деланно ему обрадовался и, вскочив с крыльца, горячо пожал старчески холодную и сухую ладонь свояка.

— А что это вы там в кустах возились, Семен Прохорович? — спросил Сидорин, вновь присаживаясь на ступень и прикуривая дешевую папиросу от тускло блеснувшей, самодельной зажигалки. — Никак в песке отработанном золото мыть пробуете? Так напрасно это. Мне еще отец рассказывал, что его дед с дружками своими пытался на лотках песок погонять... Но ничего у них не получилось. Пусто. При Демидовых к золоту аккуратно относились... с любовью... бережливо... Все до последней золотинки выбирали.

Старик вновь хохотнул (вот же весельчак) и, поморщившись от табачного дыма, отодвинулся слегка.

— Я, Сереженька, сюда за Божьим деревом забрел... Знаешь, есть такой вид полыни, ладаном пахнет? Сейчас ладан-то настоящий днем с огнем не найдешь, а полынь, вот она, под боком можно сказать. А я венички-то эти по углам храма развешу, вот и благодать, и аромат, и душе отрада, какая-никакая. А где золото родится, я, милый, еще с сызмальства знал, но ни разу, ты слышишь, малой, ни разу в руки лотка не взял. Нет, не взял... Да и не стоит оно того, золото это проклятое. Все беды через него, кровь да вражда... Да и к тому же сейчас там заповедник открыли. Копнешь на копейку — припаяют на десятку...

— А вы что, Семен Прохорович, в священники подвизались, служите? — отчего-то шепотом спросил старика Сергей, невольно тронув дедов крест желтым от никотина пальцем.

— Нет, Сереженька, какой из меня священник, из грешника-то? Так, в алтарных, на добровольных началах... Уже без малого пять лет. Да и малограмотный я. А в городе сейчас всего одна церковь работает, остальные все еще перед войной позакрывали, так что я думаю, священника найти в храме, в любом чине, даже и протоиерейском, было бы несложно... Любой бы согласился... Хотя кто знает... — помолчал старик, печально вглядываясь в глаза Сидорина, — быть может, и не любой бы... Какая она власть, новая то? Чего от нее ожидать можно? А священники они что ж, тоже люди, тоже опасаются, как и все мы...

Они помолчали, всматриваясь в опускающийся вечерний полумрак, вслушиваясь в тихие шорохи полусухой травы, скрипы кузнечиков, да грустные вздохи утомленной за день тайги.

— Смотри-ка ты! Поют! — обрадованно закричал Сергей и оглянулся через плечо на старого алтарного. — Слышите, поют!?

И правда, сквозь легкие, полупрозрачные завихрения первого тумана, выползающего от берега невидимого отсюда озера, сквозь дрожащие сосновые иглы в ближайшем бору, до них донеслись тонкие, чуть слышные, скорее даже угаданные, чем услышанные, слова песни:

 

«... Виновата ли я, виновата ли я, виновата ли я, что люблю?

Виновата ли я, что мой голос дрожал, когда пела я песню ему...»

 

На лице Сидорина заиграла какая-то странная, несколько даже глуповатая улыбка. Он вскочил, схватил старика за руку, и радостно оглядываясь навстречу песне, закричал громко, прямо в лицо ошалевшему от такого натиска свояку:

— Слышите, Семен Прохорович? Вы слышите...? Это же у нас в Каменках поют! Пойдемте скорее! Там жена моя... Клавдия... Она нас сейчас накормит. Чем угодно, хоть хлебом с солью. Хоть чаем пустым. Мне все равно. Главное, чтобы сама, вы слышите меня, чтобы сама, своими руками и никак иначе. А потом в баню. И греться, греться, греться... чтобы не по часам, и не по банным дням, а сегодня... Вот именно — сегодня! Сейчас! Я, дорогой вы мой Семен Прохорович, об этом все тринадцать лет мечтал. Только об этом. Вы не поверите, но ничего мне так в жизни, ни в окопах, ни там, за колючкой так не хотелось, как покушать из ее рук, как щенок, право слово. Покушать и... в баню... Пойдемте же, ну пойдемте! Я уверен, Клава будет вам очень рада. Она родню, да и просто гостей, очень любит, я знаю.

Лицо Мамонтова неожиданно словно окаменело, и даже редкие всклоченные волосья его бороды зашевелились от взбугрившихся на скулах желваков.

Взгляд же, напротив, стал какой-то суетливый, странный взгляд, нехороший, бегающий...

.............................................................

Окончание

Фотообои на стену цена купить . Военники штаны военные брюки камуфляж и штаны.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com