ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


БАБЬЕ ЛЕТО ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОГО, ИЛИ «ВИНОВАТА ЛИ Я... »

Окончание. Начало здесь.

 

.......................................................................

Старик поднялся, устало подошел к большой четырехугольной проржавелой воронке, установленной на столетних стволах лиственницы, серых от времени, и, ковырнув жестким, темным ногтем пласт бурой окалины, проворчал не к месту, сердито и зло:

— Вот тоже работнички, жилу выработали, а железо это еще лет двести здесь гнить будет...

Потом повернулся к Сергею и уж очень как-то весело бросил:

— А может ну их, Каменки эти самые... Ну что в них хорошего? Поголовье с довоенным не сравнить, нет его, этого самого поголовья... Овцы одни остались да козы, да и тех каждый вечер хозяйки встречают. Колхоз в отстающих, председатель пьет, крепко пьет, основательно... Ты, помнится, на войну из ветеринаров ушел? Так вот: сейчас тебе место ветеринара никто и не предложит. Мало того, что из врагов народа, да к тому же еще и беспартийный, да и занято сейчас место твое. Племяш председательский, трехмесячные курсы закончил для ради бумажки, теперь вот в ветеринарах околачивается. А у меня в Миассе знакомый есть из прихожан. Большой начальник. Редко в церковь-то ходит, побаивается, но если уж приходит, так всю службу на коленях простаивает... Так вот, ему на конезавод ветеринар нужен, срочно. А ты же, милок, как я помню, ветеринаром от Бога был. Каждую болячку у скотины как свою собственную чувствовал... Айда в Миасс, Сережа!?

— Да что вы. дед Семен, в самом-то деле заладили: в Миасс да в Миасс? Да я только что оттуда. Нечего мне там делать. Я домой хочу. Вот отдохну, душой всей расслаблюсь, отогреюсь, а потом уже и можно с места сниматься. Да к тому же и сын у меня есть, в сорок втором родился. Жена его Федькой обозвала, Федором значит. Сейчас ему уже все двенадцать исполнилось. Взрослый совсем. Фотография у меня была, где ему полтора года, в пересылке при шмоне отобрали... суки. А сейчас уже пацан, наверное, на девчонок заглядывается? Все ж таки двенадцать...

Сидорин присел на ступени, достал из мешка сапоги и, наскоро намотав чистые портянки, обулся, притопнув для верности подошвой.

— Нет, Семен Прохорович, вы уж простите меня, но мне пора. Соскучился я по ним.

Он обнял старика, прижался на миг горячими губами к заросшей седым волосом щеке и, больше уж не оглядываясь, пошел вниз, под горку, по светлеющей покамест тропинке.

 

2.

Село начиналось сразу же за ближайшим перевалом, возле озера.

Заросли камыша, шурша табачным шорохом, длинным листом гоняли туда-сюда прохладный, слегка отдающий тиной озерный воздух. Плотный туман выполз далеко за озерные берега и, покачиваясь, укладывался на ближайшие огороды с разбросанными тут и там булыгами капусты. Песня про неверную любовь давно уже закончилась, и над селом повисла полудремная, вечерняя тишина. Тишина, полная легких звуков и послезвучий. Вот скрипнули где-то рассохшиеся ворота, сквозь которые, царапаясь боками за доски, в сопровождении ворчливой хозяйки важно шествовала домой, в теплое стойло крутобокая корова. А в глубине дворов кто-то зашелся в долгом, утомительном кашле курильщика, громко сплюнул тугую мокроту и, помянув чью-то мать, умолк. Со стороны озера заскрипели уключины, влажно шлепнули по воде весла, и с громким чмоканьем специальным образом изогнутая доска опустилась на мелкую рябь: по яминам и затопленным корягам ловили ночного красавца — усатого сома.

Во всем селе горел лишь один фонарь, возле сельсовета, и Сидорин, пройдя мимо закрытой, с темными уже окнами, конторы, устало присел на влажную от росы скамейку, врытую возле фанерного транспаранта, рассохшегося и полинялого от солнца и дождя.

— «Красный Уралец», — прочитал с улыбкой Сергей и плотней укутался в свою шинельку. Мужика знобило.

— Догулялся босиком да по лужам, бестолочь! — пробурчал он и с трудом, превозмогая внезапно обрушившуюся на него слабость, попытался подняться. Голова закружилась, и он сполз по гладко ошкуренному столбу транспаранта на вытоптанную траву.

— Да, Сереженька, совсем ты в доходягу превратился, обычная простуда, надо полагать, а вмиг сломала, — невесело подумалось Сидорину, а тело его, все его существо, за долгие годы привыкшее находить для себя в любом, порой самом неприспособленном месте наиболее выгодное и удобное для себя положение, заставило Сергея подогнуть длинные, усталые ноги почти к самому подбородку и поплотнее упаковаться в ненадежную свою одежонку.

Сон сморил его много раньше, чем сквозь тонкую, поистертую ткань шинели влажный озноб от прохладной, осенней травы достиг разгоряченного, измученного лихорадкой тела Сидорина, и он, во сне перекатившись под скамейку, так и не заметил, как на село выпал, хотя и короткий, но довольно крупный дождь.

Ближе к полуночи Сергей несколько отдохнув, выполз из-под скамьи и, обтерев травой грязные, в глине, ладони и охнув для почину, с трудом поднялся и заковылял к своему дому.

Прохожих не было вообще, и даже цепные псы, коротко взлаяв при приближении Сидорина, отчего-то тут же умолкали и вновь, отчаянно зевая, уползали в свои будки выгрызать блох и сонным глазом приглядывать за хозяйским добром.

Родная изба встретила хозяина неприветливо: в темных окнах отблесками отсвечивали бледные, далекие зарницы, а в дверном засове вместо замка темнел кривой сучок, плотно вбитый промеж звеньев тонкой цепочки.

Вместо рубероида, которым перед самой войной покрыл крышу своего дома Сергей, сейчас последние, редкие капли дождя звонко шлепали по кровельному железу, а ветхий, разномастный штакетник палисадника заменила крупноячеистая сетка, туго натянутая на металлические столбы.

— Ну, если так сейчас стали жить жены врагов народа... — коротко и горько хохотнул Сидорин, — то воленс-неволенс, а приходится поверить в неизбежную и скорую победу всемирного коммунизма...

Он прошел в избу, не зажигая света, скинул шинель, с трудом стащил сапоги и прошел в комнату.

За темнеющей в углу занавеской, кто-то (надо полагать сын) мирно посапывал во сне, и Сергей, посовестившись нарушать чей бы то ни было полуночный покой, на цыпочках прокрался к сияющей никелированными шарами кровати, разделся до исподнего и, приподняв одеяло, утонул в высокой, хорошо и старательно взбитой перине.

— Давненько, ох давненько я так не спал! — только и успел подумать он и тут же уснул, счастливо и утомленно улыбаясь собственному счастью.

Сквозь сон, словно сквозь плотную лежалую вату, Сидорин слышал, как далеко за полночь протяжно скрипнула дверь, пахнуло табаком и где-то в сенцах, в ответ на частый женский шепот, громкий мужской бас грязно выругался, длинно и витиевато, звякнуло оброненное пустое ведро, и вновь дом погрузился в вязкую ночную тишину, полную шорохов и запахов чужого, совсем чужого ему дома.

 

3.

— Слава Богу, Сереженька, слава Богу! Наконец-то и к нам в дом солнышко заглянуло. Наконец-то папочка наш вернулся. То-то Феденька рад будет, как проснется, то-то рад! — частила Клавдия, одетая во все праздничное, излишне громко и радостно, в чем-то даже переигрывая, суетливо двигаясь из кухни в комнату, торопливо накрывая на стол, застланный свежей, вышитой красным скатертью.

— А я, Сереженька, вчера до часу ночи в правлении задержалась, наряды выправляла, я ведь теперь бригадиром на ферме, сам понимаешь: тут тебе и корма, и трудодни, и люди. А пришла, вижу — миленочек мой спит, да так крепко. Будить жалко стало. Думаю, наше-то от нас никуда не убежит. Правда ведь, Сереженька? Ну и решила тебе сготовить чего повкуснее... А что же ты, милый мой, все молчишь, не выспался, поди?.. Да что с тобой!?

Сидорин поднялся с кровати, в несвежих кальсонах, с печатью ромбом на заднице, высокий, худой и нескладный, и, окинув взглядом Клаву, наряд ее почти неношеный, выпирающие сквозь тонкую ткань цветастой кофточки твердые соски, на негнущихся ногах подошел к тщательно побеленной печке и, взяв в руки остро отточенный (проверил на ноготь) топор, попросил ее тихо и просто:

— Помолчи, Клавдия, лучше помолчи. Страшно мне за себя делается. Боюсь, не сдержусь, зарублю тебя, суку блудливую.

Клавдия ахнула, побелела и, роняя стулья и спотыкаясь о разноцветные клубки шерсти, забилась между столом и крашеным подоконником, заставленным горшками с ярко цветущей геранью.

— Ты же видишь, родная моя, я ни о чем тебя не спрашиваю: Ни о том, где ты была, с кем, и для чего ты дорогая моя, письмецо мое, что я для зоотехника нашего через тебя переслал, в НКВД снесла? Ведь ты же, дура, его наверняка и не читала, а если и читала, то не поняла ничегошеньки. А я в нем, в письмеце-то этом, просто хотел рассказать как на немецких фермах и хуторах навоз из-под коров убирают. И никакой политики — одно сплошное дерьмо. А я дурачина, на допросах все поверить в это не мог. Ну, не мог и все тут!

Сидорин постоял еще мгновенье и, бросив на все еще сидевшую на карачках Клавдию грустный взгляд, молча вышел на крыльцо.

Утро выдалось теплым, словно летом. Влажная листва сирени, пока еще совсем зеленая, курилась прозрачным паром. По двору, мощенному битым красным кирпичом, с важным видом прогуливался крупный петух, огненно-рыжего окраса, подозрительно зыркающий на Сергея черными бусинами глаз. С десяток пестрых, откормленных куриц лениво, словно нехотя, выклевывали что-то съедобное в пыльных лопухах, растущих возле высокой, аккуратной поленницы. В бревенчатом, исходящем прозрачной слезой сосновой смолы сарае, глубоко и обреченно вздыхала корова. В прозрачном, светлом воздухе необычайно вкусно пахло перебродившим, деревенским, мутно-белым квасом, свежим навозом и распаренным можжевеловым веником. Всюду чувствовался достаток и крепкая мужская рука.

— А-а-а, сука! — неожиданно и зло закричал, скорее даже простонал Сидорин. — Да что же это такое? Да что же я сижу тут как последняя дрянь? Как самая никчемная вша? Как жалкий опущенный в мужской зоне? Ведь все и так ясно, куда уж дальше-то падать!?

Он резко поднял руки, словно намереваясь обхватить свою шишковатую, коротко остриженную голову и, совершенно забыв про остро отточенный топор, все еще крепко сжимаемый побелевшими пальцами, рубанул им по щеке, круто выпирающей, как у отощавшего татарина.

Топор, жалобно звякнув, выпал, и на самотканые половички, на крашеные ступени крыльца брызнула неестественно алая кровь.

— Да ну и хрен с ней! Уж лучше кровью изойти, чем так-то вот... — зло прошипел Сидорин, сжав пальцы в кулачищи, и по-бычьи уткнулся лбом в потрескавшуюся балясину.

— Боба... Бате боба... — вдруг услышал он над собой и, подняв залитое кровью лицо, увидел жалостливую мордочку мальчишки-идиота. Крупная, продолговатая голова неизвестно каким чудом держалось на хрупкой, тонкой шее мальчика, одетого в какие-то серые, бумазейные обноски.

— Господи!— прошептал удрученно Сергей. — Сынок!? — Да за что же это? Да почему же это все мне!? Да разве ж может, должен человек выдержать такое?

Он подхватился, вскочил и, тут же встав перед Федькой на колени и зажав распоротую щеку ладонью, все смотрел и смотрел в голубые, немигающие, пустые глаза сына.

— Боба... — прошептал мальчик и несмелой, дрожащей ладошкой погладил отца по колючему ежику волос.

Рывком, распахнув двери, Сергей подбежал к уже успокоившейся было супруге и, жестко сжав ее плечи, спросил с придыханием:

— Что ж ты молчала... Когда? Когда ты это в нем заметила?

— Клещ, говорят. Ему еще трех не было... Клещ...

Она отвернулась к окну и, мелко вздрагивая всем телом, заплакала.

— Фельдшер его в прошлом годе в Челябинск возил, к Кеплеру на прием, так тот так ему прямо и сказал: «Медицина здесь, мол, пока бессильна.»

Сидорин повернулся к понурой, вялой фигурке сына и зло проговорил, глядя куда-то поверх его русоволосой головы.

— Ничего, сынок, мы с тобой еще повоюем. Ничего... Бывает, что и Кеплеры ошибаются... Пойдем сынок, я тебя соберу...

 

...Злые и тяжелые капли дождя плющили опавшую листву, прибивали к земле ядовито-черные дымы из полуразмытых в туманной серости заводских труб. Сквозь непрекращающийся шорох дождя в прогорклом воздухе с трудом угадывался церковный колокольный звон, тусклый и блеклый...

На серых выщербленных ступенях приземистой церкви, почти черной в мокрой сери осенней непогоды, неумело крестясь, стояли двое: долговязый мужик в прожженной шинельке и большеголовый мальчик, одетый во все чистое и старательно заштопанное.

— Пойдем, Феденька, пойдем, сынок. Семен Прохорович просил не опаздывать.

Мальчик с трудом приподнял большую свою голову и, несмело улыбнувшись, подал отцу руку...

 

21.11.08

2007 — май 2009 гг:
Здравствуй, Нюра, прощай, Нюра... И тогда он понял...Ой, да на реке, да на Тече... — Бабье лето пятьдесят четвертого, или “Виновата ли я...” — СадМусор вывозят в 6:00 и 18:30Брызги шампанскогоВ ожидании утраМедуза на снегу, или красные волны Черного моря

Повести и рассказы. Июнь 2009 — 2010          Рассказы. 2006 — 2007 гг.

Юмористические рассказы

Об авторе. Содержание раздела

Анализ сайта на уязвимости, freescan онлайн сканирование уязвимостей pentestit.ru.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com