ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


Я, SARCLE, ПОЛЬСКАЯ ВОДКА И ВОЛНИСТЫЙ ПОПУГАЙЧИК
 В КЛЕТКЕ С ВИДОМ НА КЛАДБИЩЕ

Рассказ

Я сидел на тесной кухоньке заброшенного дома, с омерзением пил теплую польскую водку и смотрел в засиженное мухами окно. Через все стекло пробегала голубоватая трещинка, и как ни странно, именно она казалось мне единственно реальным фактом из всего того что происходило со мной в настоящее время.

Кресло-качалка, несомненно, найденное на помойке, впрочем, как и все в этом доме, подо мной тоскливо заскрипело, и я с неприятным удивлением обнаружил, что сижу совершенно голым. Первым моим порывом было желание вскочить, сбегать в соседнюю комнату и попытаться среди скомканного белья, полуживой мебели и обнаженных потных тел отыскать свою одежду, ну хотя бы носки — мужик неглиже, тем более, если ему за пятьдесят и к тому же без носков, зрелище отвратное... Но сделав еще пару глоточков и качнувшись в кресле, я подумал, что впрочем, наверное, особо торопиться и не стоит, тем более что в комнате, несомненно, темно, все спят, да и кто, в конце-то концов, кроме полусонных мух, здесь, на кухне, может лицезреть несовершенство моей фигуры...

— Никто, — решил я и поудобнее уселся в кресле. Старинная, потертая временем лоза больно защемила мою левую ягодицу, и я заплакал. Я вообще в последнее время стал необычайно сентиментальным, а уж в пьяном виде и подавно...

Итак: я сидел в кресле-качалке на третьем этаже заброшенного дома и сквозь слезы смотрел на старинное кладбище расположенное буквально в двух шагах от меня... Или я от него? Впрочем, это, наверное, и не суть важно... Вдоль темной кирпичной стены белели идеально-ровные (словно вкопанные по шнурке) ряды каменных крестов. В этом контрасте белого на темно-кирпичном, было нечто отталкивающее, бутафорское. Наши родные православные кладбища, по большей части неухоженные и неаккуратные, затерявшиеся среди пыльных тополей, были мне, несомненно, ближе и роднее. От осознания этого открытия слезы мои потекли еще более вольготно и интенсивно. Отчего? Да хрен его знает. Быть может оттого что я, русский, православный, крещеный и венчанный мужик, сижу голым на кресле-качалке, пью мерзкую теплую польскую водку и смотрю на католическое кладбище. И то, что и я, и кресло-качалка, и кухня в заброшенном доме, и даже католическое кладбище находятся на Богом забытой окраине древнего Парижа, меня по большому счету не успокаивало... Скорее наоборот, тревожило. Своей нереальностью, неправильностью, показушной гротескностью. Да к тому же еще и польская водка... В одиночку...

Над моей головой довольно громко завозилась какая-то сволочь, и я, хрустнув шейным позвонком, взглянул на потолок. Там, где у нормальных людей висят люстры или хотя бы лампочки Ильича на свернутых в жгут проводах, покачивалась клетка, в которой беспокойно сновал взад и вперед маленький волнистый попугайчик странной педерастической окраски.

— Ну, вот и собутыльник образовался, — обрадовался я и, плеснув водки в пустую жестянку из-под русской красной икры, поспешил угостить птаху. В отличие от меня, попугаю водка понравилась. Уже через несколько минут он смотрел на меня тусклым взглядом алкоголика, вышагивая по дну клетки неверным строевым шагом, громко и старательно проговаривая каждую букву, трижды прокричал, задирая голову под потолок нечто подозрительно ненашенское: «Nous avons besoin de la chamber deux!» После чего откинулся на спину и, прикрыв голову голубым крылышком, прикинулся дохлым.

Я снова взглянул на кладбище, и мне стало неловко сидеть перед этими крестами неглиже. Кладбище, оно и в Париже — кладбище. Утерев слезы, я осмотрелся. На жестяном крючке в виде голубого кукиша, возле облезлой раковины, висел кокетливый фартучек с клубничкой на кармашке. Больше ничего из одежды я, к сожалению, не обнаружил и, плюнув на двусмысленность данного наряда, с сожалением встал с насиженного места и, подойдя к раковине, в грустном сомнении подвязал тесемки фартучка у себя над ягодицами. Наверно это выглядело пошло. Даже скорее всего это выглядело пошло, но рассиживать перед усопшими с обнаженными чреслами наверняка было бы еще отвратительнее.

И тут я почувствовал необычайный голод. Польская водка натощак больше меня не прельщала, как не прельщает седая глуховатая и подслеповатая старуха молодого любовника. Тем более, если у нее на данный момент в плоском ее кошельке ничего путного нет, разве что кроме нескольких затертых и просроченных квитанций из ломбарда. Мысленно оценив это сравнение, я открыл залапанный холодильник с закругленными, обшарпанными углами. На средней полке, в прозрачном блюдце, лежала увядшая свеколка с тонким и длинным хвостиком — необычайно похожая на издохшую мышь.

К свеколке этой меня манило еще меньше чем к польской водке и я, наконец-то решившись перебороть свою врожденную интеллигентность и нерешительность, поправив фартучек, направился в соседнюю комнату. Голые ступни противно липли к грязному линолеуму и отрывались от него с влажным громким треском.

— Ну и грязнули, — отрешенно констатировал я, приоткрывая тяжелую дверь с рифленым стеклом по центру.

 

Сквозь неплотно прикрытые ставни тонкими расплющенными пучками падал свет, в котором мельчайшими блестками вспыхивала пыль. На полу, на надувном матрасе, слегка прикрытая несвежей простыней, лежала дебелая негритянка, практически незаметная в полумраке темной комнаты, и лишь ярко-рыжие кучерявые волосы на голове и в паху смелыми мазками художника-экспрессиониста светились вызывающе и нагло. Тяжелые груди женщины, увенчанные темно-багровыми сосками, расплылись бесформенно и неприятно.

— Да неужели я, тот, которого так любили в свое время красивые и независимые женщины там, в далекой и заснеженной России, мог в эту ночь заниматься любовью с этой особой? — вопрошал я себя в молчаливом крике, без стеснения разглядывая спящую.

— Нет. Не мог, — успокоился я после довольно долгого прислушивания к своей памяти и тут заметил, что вся моя одежда, включая носки и белое нижнее белье, аккуратно висит на венском стуле, отчего-то окрашенном в густо-зеленую краску.

Подхватив одежду, я как мог быстро оделся и, положив на стол два маленьких фантика, две радужные купюры по десять евро, вышел из квартиры.

Пройдя всего лишь один квартал, я увидел большую стеклянную витрину магазина, в котором торчал пыльный манекен вечно молодого мужика и все вспомнил. Сразу. В одночасье.

 

...Я стоял возле витрины и разглядывал сквозь стекло длинные ряды разноцветных коробочек с французским парфюмом. Магазин уже был закрыт, хотя по московским меркам было еще слишком рано. Ну да, еще не было и восьми часов вечера. — Долбаная демократия!— ругнулся я закуривая. — Где это видано, чтобы в субботу, в самую торговлю, магазин уже в восемь часов не работал?

Я был сильно раздражен. И то сказать, побывать в Париже и не купить парижских духов, да как же такое возможно? Моя жена, дочери и внучки подобного просто не поймут.

— И будут совершенно правы! — вслух констатировал я и только тут заметил, что возле меня трется пожилой негр с огненно-рыжей головой, кое-где правда тронутой намеками на седину.

— Monsieur souhaite la vodka? — Я недоуменно посмотрел на странного негра, но услышав и осознав знакомое слово, грустно выдохнул: — Водки? А почему бы, собственно, и нет. — После чего, не задавая лишних вопросов, поплелся вслед за малоразговорчивым афро-французом.

 

На третьем этаже заброшенного дома нас встретила высокая, крепко сбитая, также рыжеволосая девица лет тридцати.

— Наверняка дочь, хотя быть может и любовница, — лениво подумалось мне, а я уже проходил на кухню вслед за странным семейством...

— M'appellent Sarcle. Mon père est appelé par Djoni, — представилась молодая женщина и протянула мне черную снаружи и бледно-лиловую с прожилками ладонь. Я пожал ее (поцеловать черную ладонь мне что-то явно не давало... Быть может я скрытый расист?) и, напрягши память, выцарапал из школьной программы нечто галантное, типа: — А comme vous appellent? My name is Vladimir. I from Russia... There is such country — Russia! Я уступил молчаливому жесту рыжеволосого старика и опустился в печально скрипнувшее подо мной плетеное кресло.

— Russia...— понимающе повторили отец с дочерью почти одновременно, и из морозильного отделения голодно дребезжащего холодильника появилась тронутая инеем бутылка польской водки...

 

...Я брел вдоль шумной парижской улицы, утомленно разглядывая коренных парижанок, поджарых, словно русские борзые, устало-некрасивых и отчаянно элегантных. Рассматривал смуглых приезжих в паранджах, с короткими ногами и широкими бедрами, брел, аккуратно швыряя окурки в урны, упакованные в черный целлофан, и думал, думал, думал. Я вспоминал Петровского любимца — Ганнибала, что влил в древнюю боярскую кровь капельку своей, и не без удивления понимал, что подобное кровосмешение пошло только на пользу уставшему дворянству. И как это ни странно, где-то глубоко в душе, я отчаянно хотел, чтобы когда-нибудь на парижскую мостовую шагнул смуглый мальчишка с рыжими волосами и зелеными глазами и во весь свой мальчишеский голос крикнул — непременно на идеально правильном французском языке: — La mère! La mère, je sais écrire les vers!

 

...А еще я думал, что же я скажу тому, бесконечно беспристрастному и справедливому, когда он наконец-то спросит меня: — Ну а как ты соблюдал мои заповеди, сын мой?

Повести и рассказы. Июнь 2009 — 2012

Белые голуби ефрейтора ЛяминаЯ, Sarcle... — Зона отчуждения И снова... — Их не было 319 Побег
И снова осень, или Пляска рыжего коня

Рассказы. 2007 — май 2009:         Рассказы. 2006 — 2007 гг.          Юмористические рассказы

Об авторе. Содержание раздела

подушка подголовник купить

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com