ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


Об авторе. Содержание раздела

МЕДУЗА НА СНЕГУ, ИЛИ КРАСНЫЕ ВОЛНЫ ЧЕРНОГО МОРЯ

 

 

— Уезжаешь?

— Да.

— Надолго?

— Не знаю. Думаю, что нет.

— Ты что, ее все еще любишь?

— Нннннет, конечно же, нет.

— Тогда зачем эти ежегодные поездки?

— Я не знаю...

— Ты ненормальный, ты идиот. Нет, ты или мазохист или блаженный. Да, точно блаженный... Ты всегда был таким.

— Может быть... Прости, я должен ехать... Прости.

— Пошел прочь! Я ненавижу тебя, сволочь!

— Зря. Я тебя люблю. Очень...

 

Снег, пропитанный морской водой, превратился в какую-то серую, неприглядную кашу, лениво колыхающуюся возле покрытых осклизлыми, зелено-бурыми водорослями огромных валунов, чьи серые изъеденные солью и временем спины уходили далеко в море. Волны, под прикрытием этой каши казались округлыми и холодными. И лишь некоторые из них, каким-то чудом прорвав эту снежно-серую мерзость, со всей своей многотонной мощью злобно обрушивались на прибрежные скалы, осыпая их холодными солеными брызгами, бледными и ломкими обрывками водорослей и ошметками невесомой пены.

Я стоял на каменистом берегу, подставив лицо холодному, влажному ветру, курил, вдыхая горький дым дешевых сигарет вперемежку с пропахшим йодом воздухом зимнего моря, и с отвращением смотрел на студенистое тело медузы, пульсирующее на жестком, нечистом снегу. Медуза, несмотря на размытый крест, угадывающийся сквозь ее желеобразное тело, была до омерзенья похожа на большой сгусток мокроты, холодный и чужой и от того еще более гнусный.

У меня за спиной колыхались кое-как прикрытые снегом треугольники кипарисов, безлюдного в это время года курортного поселка Симеиз, виднелась все еще роскошная (дореволюционной постройки) «вилла Ксения», и курилась туманом, похожая на коренной зуб сказочного дракона, гора Дива.

Я еще раз окинул взглядом всю эту равнодушную, чуждую мне, какую-то бутафорскую красоту и, сплюнув окурком на подернутую муаром смерти приплюснутость медузы, отправился на автовокзал, брать билет до Симферополя.

В купейном железнодорожном вагоне, на протяжении всего пути до Москвы, больше половины купе были свободны, помятая и неопрятная проводница почти не выходила из своего закутка, лишь изредка для очистки совести предлагая немногочисленным пассажирам простывший, жиденький чай. Мне кажется, она просто-напросто никак не могла выйти из состояния тяжелого похмельного синдрома.

Впрочем, не мне было ее судить — как только прокопченный состав с пыльными, в рыжих потеках окнами тронулся, я достал из своей сумки первую бутылку. Первую, но отнюдь не последнюю.

Я бессмысленно смотрел на проплывающий мимо унылый пейзаж, плакал и пил стопку за стопкой гнусный, несмотря на цену, и, скорее всего, левый коньяк.

Но вместо ожидаемого пьяного отупения каждая выпитая мной доза приносила лишь еще более яркие воспоминания тридцатилетней давности.

— А может быть, она в самом деле права и я — самый обыкновенный, примитивный мазохист, старательно копающийся в своих воспоминаниях, словно хирург-практикант при удалении первого в своей практике назревшего фурункула? — подумал я, опрокидываясь на жесткую полку, застеленную по обыкновению влажной и желтой простыней с темными треугольниками штемпелей.

Слегка отлежавшись, я попытался приподняться, чтобы наконец-то испросить у проводницы горячего, свежезаваренного чая, но в этот момент купе закружилось у меня перед глазами, и я провалился в тяжелый и душный сон.

 

1.

 

...Тогда я впервые увидел море.

Высокие, (по крайней мере, в тот миг они показались мне очень высокими), внешне до странного похожие на расплавленное бутылочное стекло с тонкими, кудрявыми штрихами ярко-белой пены волны, с шумом падали на каменистый пляж, брызгами иногда обдавая лежавших на расстеленных полотенцах и простынях загорающих людей, по большей части женщин, с шипеньем исчезали, частично растворяясь среди горячей от солнца серой гальки, а частично откатывались назад, подныривая под приближающую, приближающуюся череду бликующих на солнце бурунов.

Не догадываясь о коварстве волн, я поспешил раздеться и, поджимая обжигаемые о горячую, крупную гальку ступни, пошел в полный рост навстречу очередной волне.

Неожиданной силы удар воды сбил меня с ног и, несколько раз перевернув, бросил лицом на прибрежную каменную мелочь. Пораженный и почти оглушенный, я попытался выползти на берег, но откатная волна, цепко завладев моим телом, потащила меня обратно в море, казалось бы, только для того, чтобы вновь передать следующему, еще более мощному и жестокому валу.

И вот тут я понял, что погибаю. Раз за разом меня било о гальку и обессиленного относило назад. Легкие, полные соленой горькой воды, нещадно жгло. Я плакал и тщетно пытался позвать на помощь, а люди сидели и, указывая на меня пальцами, счастливо смеялись: им видимо было невдомек что сейчас, прямо на их глазах человек тонет в двух шагах от берега.

— Ну, кто же так входит в море во время шторма? — прокричала мне в лицо какая-то подбежавшая девчонка и, схватив меня за руку, довольно бесцеремонно вытащила на берег.

Я лежал на животе, на горячей от солнца гальке, и меня раз за разом выворачивали жестокие приступы рвоты, а моя спасительница, будто бы и не замечая моего плачевного состояния, терпеливо и не спеша давала мне первые уроки.

— Пойми мальчик, — говорила она без малейшего намека на высокомерие местной жительницы. — В море во время шторма нужно входить либо боком, а еще лучше подныривать под приближающую волну. Вот смотри...

Она встала, темная от загара и удивительно стройная, слегка покачивая худенькими своими бедрами, смело пошла навстречу ревущему морю.

Я с ужасом смотрел на ее тоненькую фигурку с голубыми, удивительно яркими штрихами купальника на темном фоне кожи, такую беззащитную перед высокими и равнодушными волнами, и даже приподнялся в ожидании страшного, как вдруг она, казалось бы, в самый последний миг, сложив над головой хрупкие тростинки рук и резко оттолкнувшись, с головой поднырнула прямо под нависшую над ней волну. А через минуту ее головка со светлыми, слипшимися волосами виднелась уже метрах в двадцати от берега.

— Ух, ты! — вырвалось у меня, а в следующее мгновенье я уже бежал навстречу следующей волне.

— А ты молодец! — похвалила она меня через какое-то время, когда мы с ней, накупавшись до одури, сидели и грелись на теплом валуне, тесно прижавшись друг к другу.

— Наташа, — протянула она мне узкую свою ладошку с маленькими розовыми ноготками.

— Вовка, то есть Владимир, — сконфуженно представился и я, пожимая ей руку.

— Ну, уж, так сразу и Владимир!? — беззлобно рассмеялась она, рассматривая меня в упор, смешно приставив ладошку ко лбу.

— Ты грек что ли, Вовка? — спросила меня Наташа, видимо удовлетворившись осмотром.

— Отчего это вдруг грек? — обиделся я.

— Самый что ни на есть русский! Я из санатория «Маяк». Вчера ночью приехал, — зачем-то добавил я и, спрыгнув с валуна, начал торопливо одеваться. — И вообще мне уже пора на ужин, семь часов скоро.

— А, так ты тубик! — засмеялась Наташа, но, заметив мое искреннее недоумение, пояснила терпеливо: — Тубик — это туберкулезник значит. Ну, беги, ужинай.

И вновь рассмеялась...

— Ну, хорошо, — согласился я, также рассмеявшись. — Пусть будет тубик, если тебе так хочется. — А потом, потоптавшись чуть-чуть, спросил ее как можно более равнодушно, усиленно глядя в сторону: — А ты, Наташа, завтра здесь еще будешь купаться?

Она улыбнулась и, тряхнув своими, уже подсохшими золотистыми волосами, томно глядя на меня, бросила небрежно, поигрывая светлыми бровками:

— А что, Вовка, ты уже никак в меня влюбился? Признавайся... Да не стесняйся, в меня сразу все мальчишки влюбляются. Потому что я очень красивая, правда.

— Знаешь что? Никакая ты не красивая! — крикнул я ей, бросаясь в сторону каменной лестницы, ведущей с пляжа. — Дура ты, Наташка! И притом самая что ни на есть обыкновенная. В моем классе таких как ты, каждая вторая. Вот эта уж точно, правда.

— Ладно, Вовка, не дуйся! — Крикнула нахальная эта девчонка мне вдогонку. — Приходи завтра часам к пяти, еще поплаваем...

Я уже был наверху, когда скорее догадался, чем услышал звонкий голос моей новой знакомой:

— А все ж таки ты грек, Вовка...

Я наклонился через сложенный из дикого камня парапет и с опаской посмотрел на глубоко внизу расположенный пляж. От валуна, на котором мы с Наташей недавно еще сидели рядом, мокрые и продрогшие, по направлению к ревущему и ухающему морю стремительно бежала, быстро перебирая стройными загорелыми ногами, самая лучшая в мире девчонка.

На следующий день она не пришла. Не пришла и через день. Целую неделю я как дурак, пройдя с утра, прописанные мне процедуры и проглотив целую пригоршню таблеток, запив их теплым, с детства ненавистным молоком из тяжелой, толстостенной мензурки, мчался на пляж в надежде увидеть свою спасительницу. Но напрасно я высматривал ее светло-голубой, полинялый купальник — Наташка явно не относилась к людям, умеющим держать слово. И ее многообещающее «приходи завтра...», на поверку оказалось самой обыкновенной болтологией.

Постепенно образ взбалмошной девчонки со светлыми волосами размывался в моей памяти, уступая место более прозаическим делам: в садах, в которых утопал поселок, поспела клубника и начала наливаться ранняя, кисло-сладкая крымская черешня.

Тубики нашего санатория, приехавшие в Симеиз на лечение со всей страны, в основном из более северных ее районов, конечно, не могли равнодушно игнорировать подобное, и начался мрачный период для всех местных жителей — период ночных набегов.

Озлобленные неучтенными потерями ранних урожаев собственники, матерясь и чертыхаясь, натягивали поверх заборов ржавые нитки колючей проволоки, подвязывали на шнурках пустые консервные банки и на ночь выпускали в сад цепных псов самых разнообразных пород и окрасов, но робкое, дрожащее утро обычно к ужасу садоводов освещало вытоптанные грядки клубники и жалкие, поникшие широколистные кусты черешни, скрупулезно обобранные от нежных плодов.

 

...Однажды я, вольготно развалившись на теплой гальке в рваной тени жидкой шелковицы, странным образом выросшей прямо из полуразрушенной, каменной стены, ограждающей пляж, лениво перечитывал похождения Серого волка Ахто Леви и не спеша ел черешню, сплевывая в кулак склизкие косточки и придирчиво осматривая каждую, похожую на маленькое наливное яблочко ягоду.

— Где-то я уже видела эту черешню!? — со смехом сообщил мне чей-то девичий, с легкой хрипотцой голос.

— Да вся она одинаковая, — с сытым равнодушием ответил я и только тогда вдруг осознал, что голос этот я уже когда-то слышал. Надо мной, слегка придерживая легкий сарафан, стояла Наташка, ничуть не смущаясь, что мне снизу видны ее длинные, шершавые от загара ноги и светлые, в горошек, трусики.

— Здравствуй, Наташа — дрогнувшим голосом выдавил я и поднялся, хотя видит Бог, мне отчаянно хотелось как можно дольше лежать на гальке и смотреть на ее ноги снизу вверх.

— Привет, грек, — протянула она мне свою узкую и прохладную ладошку, но, видимо заметив что-то в выражении моего лица, поправилась: — Здравствуй, Володя.

— Купаться пойдешь? — с замиранием сердца спросил я ее.

— Да понимаешь, Вовка, — замялась девчонка, — я сегодня без купальника, так что...

— А-а-а-а, — протянул я. — Ну, ясно. Значит опять завтра в пять.

— Ух ты, какой злопамятный! — рассмеялась Наташка.— Да не было меня в поселке. Я с отцом в Симферополь ездила, — явно на ходу сочинила она и покраснела.

— Хочешь, пойдем купаться на «дикий пляж»? — после минутного размышления предложила она и посмотрела на меня испытующе сквозь упавшую на глаза светлую челку.

— Легко, — согласился я тут же. — А где это?

— Пойдем, кавалер, не бойся, тут недалеко, — успокоила она меня и, не оглядываясь, направилась с пляжа в сторону горы Дива.

Я прихватил пакет с черешней и безропотно, проклиная свою слабохарактерность, поплелся за ней.

 

2.

 

Проблуждав минут двадцать по одной ей известным тропкам среди огромных камней и булыжников, мы неожиданно оказались на небольшом, мелкой гальки пляжике, с трех сторон огражденном светло-серыми скалами и буйными зарослями кустов боярышника с длинными, в палец, изогнутыми шипами. Почти возле самого берега, словно волнорез, далеко вдаваясь в море, расположилась совершенно плоская скала с вылизанной штормами до матового глянца поверхностью.

— Нам туда, — отчего-то покраснев, полушепотом сообщила мне Наташка и, сбросив с ног легкие туфельки, скользнула на камень.

Она стояла на плоской его вершине, в почти прозрачном на ярком солнце, развевающемся сарафане, и яркие солнечные блики от прозрачной волны непослушными зайчиками носились по всей ее тоненькой фигурке.

Я встал рядом с ней и взял ее за руку.

— Правда скала плывет? — шепнула она, мне, глядя на море восторженными глазами.

— Правда... — ответил я и с опаской подошел к самому краю скалы.

Далеко внизу, метрах в семи, небольшие округлые волны обтекали камень, создавая необычайно сильную иллюзию движения его вперед.

Не оборачиваясь ко мне, высоко поднимая колени, Наташа сняла свои трусики, помедлив мгновенье, так же быстро сбросила с себя и сарафан. Подойдя к самому обрыву, она не оборачиваясь, через плечо, все так же завороженно всматриваясь в бутылочную зелень воды, бросила мне...

— Раздевайся, Вовка. Совсем.

А сама, пружинисто оттолкнувшись от камня, прыгнула в воду головой вниз, сверкнув напоследок светлыми ступнями ног и маленькими розовыми пятками.

Тело ее в окружении хрустальных пузырьков воздуха темной тенью мелькнуло в воде, и уже через минуту она плыла в сторону буя, необычайно красиво и грациозно.

Пораженный, я опустился на теплую, шершавую поверхность скалы и начал автоматически расстегивать пуговицы на рубахе. Пальцы мои дрожали и нервно заплетались, а перед глазами все еще стояла Наташкина фигурка в момент этого ее короткого полета по направлению к волнам. И чем дольше я так сидел, с силой зажмурив глаза, тем отчетливее осознавал, что успел я увидеть не только светлые ее ступни и розовые пятки, но и все остальное, запретное и ужасно желанное.

— Вовка, бери свою черешню и скорее плыви ко мне! — Сквозь шорох волны бьющейся о камень услышал я со стороны буя Наташин голос и, собрав всю свою волю воедино, рывком стянул с себя плавки.

 

...Мы полулежали на горячем, гудящем как пустая бочка, некогда выкрашенном в красный цвет горячем буе, лениво шевеля ногами в воде, ели черешню, сплевывая в сторону светло-коричневые косточки, которые также лениво, по спирали уходили в таинственную, берилловую глубину, темнеющую под нами и в упор смотрели друг на друга.

На скалу мы поднялись, уже практически не стесняясь собственной наготы и, расстелив на камне свои одежды, легли на спину, вольготно подставив озябшие тела теплому, пропахшему йодом и полынью ветру.

По выбеленному солнцем небу скользили какие-то совершенно несерьезные, полупрозрачные облака, ну а мне, несколько возбужденному лежавшей рядом со мной девчонкой, к тому же совершенно обнаженной, казалось, что это плывут совсем даже и не облака, а скользит по напоенному ароматами разнотравья и ранних фруктов воздуху наша, пусть шершавая, пусть жесткая, но столь родная и уютная скала.

Подложив кулак под голову, я краем глаз любовался Наташей, впитывая в себя, в свою память и ее только-только начавшуюся формироваться девичью красоту и ту непосредственность, с которой она преподносила мне возможность любоваться собой, несомненно, осознавая, что я тайком подсматриваю за ней...

...Проснулся я от холода. Южные ночи вообще бывают довольно прохладные, а плотный туман, упавший на берег принес к тому же еще и до странности неприятное ощущение сырости и промозглости.

Наташи рядом со мной, естественно, не оказалось. Негромко чертыхаясь и проклиная свою впечатлительность, от переизбытка которой я и уснул, надо полагать, я кое-как натянул на себя влажную и мятую одежду и поминутно спотыкаясь о трудноразличимые в туманном мраке корни деревьев и крупные острые камни, торчащие в изобилии, поспешил в санаторий, куда и добрался, наконец, уже в полночь, совершенно изможденным и грязным.

Всю ночь, мне снилась Наташка, то целомудренно недосягаемая, а то напротив близкая и доступная, в чем-то даже вульгарная.

Утром я проснулся с полной уверенностью, что люблю ее, и, проигнорировав завтрак, помчался на берег в надежде как можно скорее увидеться с ней и, естественно, сообщить, или хотя бы намекнуть о чувстве переполнявшем всего меня.

Нигде, ни на обычном пляже, ни на диком я ее так и не нашел. Как впрочем, и все последующие дни. Пожалуй, не меньше недели, что я потратил на поиски этой ветреницы, успеха не принесли, хотя, казалось, во всем поселке не осталось и закуточка, куда бы я не сунул свой нос.

— Здравствуй, Грек! Здравствуй касатик! — шамкали, увидев меня, сморщенные старухи, и степенно протягивали сложенные лодочками ладони. Я пожимал их сухие и горячие руки и в который раз доказывал, что вообще-то я не совсем грек, а если говорить на чистоту вообще не грек, но те, ухмыляясь беззубыми ртами, ерошили мои кудри и, посмеиваясь, уходили в тень домов и виноградников, откуда они, собственно говоря, и повылазили, чтобы поболтать со мной о том, о сем...

...................................................................

Окончание

https://1movies.online/celebrity/bradley-cooper-146

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com