http://www.interlit2001.com/forum/forumdisplay.php?f=208 МЕДУЗА НА СНЕГУ, ИЛИ КРАСНЫЕ ВОЛНЫ ЧЕРНОГО МОРЯ Окончание. Начало здесь. 3. Июль принес с собой необычайной силы штормы и частые дожди. Отдыхающих словно сдуло с пляжа, загнав их в душные кафе и пельменные, с полчищами мух и липкими столами, и лишь местный дурачок, в любую погоду подолгу плескался на мелководье, громко плескаясь и радостно пуская пузыри желудочного газа. — Здравствуй, Гоша! Ты Наташку не видел... светленькая такая? — кричал я ему с берега, нимало не смущаясь, в юношеском своем жестокосердии и равнодушии, того что Гоше было уже под пятьдесят и, как говорят местные жители, в свое время его имя гремело в среде любителей альпинизма. — Здравствуйте, Владимир, — степенно и нараспев отвечал он, и его долговязая фигура, раскачиваясь словно маятник, направиласт ко мне. Просто удивительно, откуда у этого идиота может быть такая прекрасная память: по крайней мере, он, как мне кажется, знает по имени каждого пацаненка отдыхающего в Симеизе. Подойдя ко мне, и неловко наклонившись, он, дыша мне в лицо, влажно и вонюче доверительно сообщил: — «Там, за Кошкой-горой, мы встречались с тобой, никому, никогда не рассказывай». Я тут же пожалел, что обратился к нему, так как Гоша из всей этой песни знал только одну строчку, но уж если ему попадется терпеливый слушатель, способный выдержать многократное повторение одной и той же фразы, то он просто был обречен на крепкую и бескорыстную Гошину дружбу, выражающуюся по обыкновению в радостном мычании и нескромных поглаживаниях у все на виду. Судя по всему, я был в числе его друзей. Я вырвался у него из рук, и чуть не поскользнувшись на выброшенной штормом медузе, отбежал подальше. Он заплакал, беззвучно и горестно и, положив на ближайший камень огромный, слегка мятый персик и поманив меня за собой коричневым от никотина пальцем, заковылял вдоль берега, длинный и нескладный, тихо и монотонно распевая все ту же, любимую его строчку. Я шел вслед за ним, чавкая переспелым персиком, и думал, глядя на него, уже успевшего натянуть на себя по обыкновению свою грязную, в дырах майку. Как, и отчего так может происходить в жизни, что такие большие и сильные люди как Гоша, ни с того, ни с сего сходят с ума и становятся жалкими объектами для насмешек и ненатуральной жалости? Подойдя к высокому обрыву, Гоша махнул рукой по направлению к еле заметной тропке, петляющей куда-то вверх, простонал еле слышно про свою бесконечную гору Кошку и резко повернувшись, побрел обратно, жалкий и до слез одинокий. — Пойдем со мной, Гоша. — предложил я, но тот, качнув головой, отрешенно и гордо прошел мимо меня и вскоре скрылся за прибрежными кустами. Тропинка совершенно неожиданно закончилась входом в пещеру. Из темного, довольно узкого его жерла слышались чей-то разговор, смех и гитарный перебор. Помедлив мгновенье, и обтерев сладкие и липкие от персикового сока ладони, я, пригнувшись, шагнул внутрь пещеры. В довольно просторном зале, лишь слегка освещаемом несколькими свечами, вдоль стен, на деревянных ящиках и каких-то полу рваных раскладушках сидело несколько девиц и ребят, в основном моих сверстников. На плоском камне, внутри линялого спасательного круга темнели почти черной зеленью большие бутылки с портвейном. В воздухе плавал табачный дым и запах дешевого вина. Напротив меня, у дальней стены, на плетеной из ивы, перевернутой вверх дном корзине сидела Наташа, раскрасневшаяся и пьяная, а рядом с ней стоял чернявый, смуглый парень с темным пушком над пухлой губой и на вид очень жесткими, кучерявыми волосами. Он ловко перебирал гитарные струны тонкими пальцами и пел, неожиданно красиво и задушевно. «Дым сигарет с ментолом, Пьяный угар качает, Ты смотришь в глаза другому, Который тебя ласкает... А я нашел другую, Хоть не люблю, но целую»... Я стоял и, не моргая, смотрел на Наташу, на ее пунцово горящие щеки и шею, на худенькие и беззащитные коленки, матово светящиеся при колеблющимся свете свеч. Парень с гитарой, несомненно, заметил меня, хотя упорно старался не смотреть в мою сторону. Пальцы его летали над струнами, сложные переборы сменялись полным баррэ, а песня, довольно примитивная и несколько даже пошловатая в его исполнении, казалась верхом совершенства. «...Прости за то, что ушел к другой, Прости за то, что и ты с другим»... Я смотрел на Наташку и понимал, что шансов у меня против этого цыганистого парня никаких. Если бы наша с ней встреча происходила в моем родном городе, можно было попытаться поразить ее воображение игрой на фортепиано, хотя гитара — это, конечно, гитара... Тем более здесь, в этой пещере, в Крыму... — Так это, наверное, и есть тот самый грек, по которому наша Наташенька с ума сходит? — Парень, приставив гитару к стене пошатываясь, подошел ко мне. — Последнее время ее даже слушать стало противно: «грек такой, грек сякой!» — передразнил он Наташу и презрительно сплюнул мне под ноги. — Я-то может быть и грек, — меня постепенно переполняла необъяснимо странная смесь страха и отчаянной злости, — да вот ты, похоже, что точно цыган! — зло выкрикнул я, рассматривая соперника и радостно соображая, что сейчас, пока он пьяный и не ожидает сопротивления, я, пожалуй, успею пару раз ему хорошенько врезать не только по его ухмыляющейся физиономии, но и по его авторитету... В пещере повисла необычайно плотная, почти ощутимая тишина. Парень оказался умнее, чем я ожидал и дальше провоцировать драку не стал. — Да, — ответил он уже вполне миролюбиво. — Цыган. И зовут меня Роман. А отец мой, Лойза — цыган. И мать мою Радой зовут, драбаровкиня она, гадалка, по-вашему... Пить будешь? Он подошел к спасательному кругу и, взяв одну из бутылок с тремя семерками на этикетке и круто ее опрокинув, наполнил желтоватым, с резким запахом вином граненый, залапанный стакан. Я с отвращением, в полной тишине, вливал в себя первую в своей жизни выпивку, этот дешевый, сладковато-горький портвейн, и подсознательно ожидал неожиданного удара в живот. По крайней мере, так бы непременно поступили в моем, переполненном бывшими уголовниками городе. Удара не последовало... Отдав цыгану стакан, я на одеревеневших ногах подошел к девушке и протянул ей руку. — Пойдем отсюда, Наташа. — Э нет, грек, никуда она с тобой не пойдет! Роман неожиданно быстро оказался рядом с нами. — Сегодня у нее день рождения. Пятнадцать уже... По нашим меркам, пожалуй, что и перестарок. Пора ей и повзрослеть... По гнусным смешкам, раздавшимся позади меня я как-то сразу догадался о скрытой подоплеке его фразы. Поняла ее и Наташка. Приподнявшись с корзины и с ненавистью глядя на Романа, она попыталась дать ему пощечину вялой и безвольной своей рукой, но промахнулась и вновь села с глупой, пьяной улыбкой на лице. — Вот же сука! А говорил, что любит... Она опустилась на колени, и ее стошнило. — Ладно, ребята, пора по домам. Пусть она здесь отоспится, а вы уходите. — скомандовал Роман и, подойдя к товарищам, поочередно пожал протянутые ему руки. Я приподнял вялое тело девушки и положил ее на освободившуюся раскладушку. Наташа повернулась набок, как-то уж очень по-детски положила ладошку под щеку и поджала ноги. Цыган подошел ко мне и, протянув руку, начал прощаться. — Ладно, Володя, иди в санаторий, а то выгонят еще за нарушения режима. — А ты? — с придыханием спросил я его, чувствуя как этот дурацкий, никому не нужный стакан выпитого мной вина сделал меня косноязычным и безвольным. — И я пойду домой, — хмыкнул Роман, направляясь к выходу из пещеры. — Я, я провожу тебя... Я прикрыл Наташку какой-то простынкой и, шатаясь, последовал за Романом. — Черт с тобой, иди, если хочешь, — беззлобно бросил он, и мы один за другим выбрались из пещеры. 4. ... За поворотом Ялтинского шоссе, на большой поляне, среди высоких, чернеющих в вечернем сумраке шелковиц я неожиданно для себя увидел несколько натянутых, многоместных, ярко-желтых палаток. Среди камней горело несколько костров. Откуда-то явственно несло жареной тушенкой. — Да это же табор! — догадался я и, споткнувшись, кубарем покатился прямо к костру. Чья-то крепкая рука в последний момент схватила меня и, встряхнув, поставила на ноги. Передо мной стоял цыган, довольно пожилой мужик с серьгой в ухе, удивительно похожий на присевшего к костру Романа. — Спасибо, — устало прошептал я и, обойдя несколько раз вокруг костра, прилег с подветренной стороны на теплую от близкого огня землю. Мужик внимательно осмотрел меня и что-то спросил. Роман виновато развел руками и, показывая на меня пальцем, ответил отцу на непонятном мне языке. — Сам, сам... — ворчливо пробурчал Лойза и, скрывшись в ближайшем шатре, через минуту принес мне большую железную кружку с крепким, почти черным чаем.— Пей, пацан. Чай можно, вино нельзя. — Я в первый раз, — доверительно признался я и, приподнявшись с земли, присел рядом, на округлый валун. Неожиданно близко, сквозь просвечивающий оранжевым полог палатки прозвучало тоскливое пение: «На джинома, со манге текерав. Ех дре леву,авир дэ праву, На джинома, со манге текерав...» Женский голос, без какого-то бы ни было музыкального сопровождения, звучал удивительно красиво и чисто. — Что это? — спросил я отца Романа. — О чем она поет? — Иду, дорогой я длинной, и попались мне, мама, два пути, налево и направо. Не знаю, что мне делать, какой путь выбрать... — терпеливо перевел Лойза и, присев на корточки рядом со мной, закурил. — Ты зачем пил, раз не умеешь? Я пожал плечами, отчего-то расплакался и, почувствовав к этому пожилому, впервые увиденному мною цыгану необычайное доверие, сглатывая слезы попросил: — Пожалуйста, скажите Роману, чтобы он не трогал Наташку... А иначе, иначе я убью его. Как, не знаю, я еще не решил, но точно знаю, что убью!.. Он взъерошил своей ладонью с крепкими, коротковатыми пальцами мои волосы и, выбросив окурок в костер, поднялся, подталкивая меня в сторону палатки. — Ничего с твоей Наташкой не случится. Иди, спи, убийца. Рада уже тебе постелила... Когда я проснулся, в палатке уже никого не было, лишь какая-то старуха, шелестя десятком юбок, надетых одна на другую, развешивала мокрое, стираное белье на веревки, развешанные между шелковичными стволами. Окунувшись в море, я как можно скорее помчался в санаторий — смех смехом, но за нарушение режима и в самом деле могли элементарно отправить домой. После обеда, впервые за несколько недель выглянуло солнце, мокрые асфальтовые дорожки тут же высохли и посерели. Над промокшими за время многодневных дождей газонами с поникшими розами курился легкий, почти незаметный пар. Воздух казался напоенным запахами спелых груш, влажной земли и молодого меда. Компанию ребят, с которой я познакомился только вчера в пещере, я отыскал на пляже. Роман лежал на животе, и я с ужасом увидал на его смуглой спине несколько длинных, вздувшихся, кровавых полос. — Это его отец кнутом отходил, — сообщил мне один из ребят, протянув, как старому знакомому, свою руку, грязную и в частых цыпках. — А, пришел грек!? — насмешливо протянул Роман, приподнимаясь на руках и повернувшись на бок, спросил, — Ну, что, пить-то будешь? А то у нас еще со вчерашнего осталось... Я посмотрел на него, на солнце и с нарочитой важностью произнес. — Нет, пожалуй, не буду. Жарко слишком... — А потом подошел к Наташе, присел рядом с ней и тихо, так чтобы никто не слышал, спросил: — Ну, как ты, Наташа? Плохо? Она поежилась и шепнула мне на ухо. — Я-то ладно, тошнит слегка, да и только, а ты лучше уходи отсюда. Правда, Володя, так будет лучше... Ты хороший, ты очень хороший, но лучше уходи. Роман какую-то гадость придумал, сволочь. Сегодня утром перед ребятами хвастался... Я качнул головой, слегка задев щекой теплое и шершавое Наташкино плечо, а в это время к нам подошел Роман, какой-то уж очень подтянутый в нервной своей злости. — Ну что, мальчик, дальше будем бодаться, или разберемся как настоящие мужчины? Я поднялся с песка и, отряхнув брюки, подошел к нему вплотную, в ожидании продолжения. — Я обещал отцу, что не трону тебя даже пальцем, — он закурил и продолжил, шелестящим полушепотом. — Хорошо, я не трону тебя, пусть так. Пусть нас Дива рассудит, с кем останется Наташка, с тобой или со мной. — Хорошо, — легкомысленно согласился я. ...С тридцатиметровой высоты скалы Дива, высокие волны, с ревом бьющиеся о прибрежные камни, казались плоскими и практически черными. Я подошел к самому краю и не без страха глянул вниз. Где-то далеко подо мной ослепительно белая чайка с черной головкой и черными кончиками крыльев рассекала туманистый от брызг морской воздух, с протяжным металлическим криком летая взад и вперед прямо над волнами. — Ссышь, паря? — презрительно спросил он меня. — Если страшно, ты еще можешь уйти, но тогда к Наташке даже на пушечный выстрел не подойдешь, угроблю. И на отца не посмотрю... — Это я-то ссу? — как можно увереннее ответил я и начал неторопливо раздеваться, стараясь этим скрыть крупную, противную дрожь, бившую все мое естество. — Ты не будешь прыгать! — вскинулась Наташка. — Ты же не умеешь. Нет! Лучше уходи. Не слушай этого цыгана. Я сама буду приходить к тебе, и ничего он, гад сделать не посмеет... Наташка вцепилась в меня, губы ее дрожали, а взгляд зеленоватых, обычно столь красивых и лучистых глаз был дик и страшен. Я оттолкнул ее и, сбросив кеды, встал на камень рядом с Романом. — Тогда я, вы слышите, козлы!? Тогда я тоже прыгну! Она судорожно, не жалея пуговиц, рванула от горла сарафан и подскочила к нам, приготовившимся к прыжку. Цыган презрительно оглядел нас с Наташкой, его губы слегка шевельнулись, словно он хотел что-то сказать, но в последний момент, по-видимому, передумал и, резко оттолкнувшись, бросился в пропасть. Мгновенно покрывшись холодным, липким потом, я зажмурил глаза и бросился вслед за ним, старательно выставив над головой сцепленные в пальцах руки. Где-то позади и сверху, послышался истеричный Наташин крик, почти визг, и я, полу-оглушенный, вошел в воду. Вынырнув и придя в себя после удара о воду, я увидел фигуру выбирающегося на берег Романа, поджарую и ловкую, а левее, почти у самого основания скалы, на поверхности воды, словно большая сломанная кукла, медленно колыхалось на волнах наташино тело. Еще не осознав случившегося, я подплыл к ней. Изо рта у Наташи, пульсируя, вырывалась кровь, очень яркая на фоне ее побелевшего лица. Она медленно, словно не желая того, смешивалась с мутноватой морской водой и большим, округлым пятном бледно-розового цвета расплывалась причудливыми узорами я вокруг Наташиной головы. ...Я не представляю, откуда и как успели узнать о случившемся эти люди, но когда я вынес на берег мягкое и податливое тело мертвой девочки, вокруг меня собралась пестро одетая толпа отдыхающих. Чуть выше, головой о гальку в беззвучных рыданиях бился местный дурачок Гоша. Я подошел к нему, и крепко взяв его за руку, не оглядываясь, увел с пляжа... 2007 — 2008:
«В ожидании утра» — «Сад» —
«Мусор вывозят в 6:00 и 18.30» — «Брызги шампанского»
— «Здравствуй Нюра, прощай Нюра». «И тогда он
понял...» — «Медуза на снегу, или красные волны Черного моря» —
«Листья на ступенях» —
«Лики в огне»
Юмористические рассказы —
Публикации 2006 года Авторский раздел на форуме |
