ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


Об авторе. Содержание раздела

И СНОВА ОСЕНЬ, ИЛИ ПЛЯСКА РЫЖЕГО КОНЯ

Повесть. Отрывки
 

Вся повесть — в арх. файле. Формат htm, 37 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

....................................................

1.

Город открылся совершенно неожиданно, как-то вдруг, сразу.

Буквально четверть часа назад вокруг бредущего человека еще шумела, казалось, бесконечная, первозданная уральская тайга, и вот на тебе: прямо перед ним, серый прокопченный приземистый вокзал, извилистые железнодорожные нитки, скоро сворачивающиеся за невысокую скалу красного, обомшелого гранита, высокое кирпичное здание водокачки. А за перроном, за чахлыми кустами ирги и корявого вишенника начинался непосредственно и сам город, купеческий и древний...

Человек вновь вернулся в лес и по чуть заметной тропке пошел по направлению к увиденной им скале — в таких скалах частенько можно отыскать если не пещеру, то хотя бы нору, где бы можно было без опаски отсидеться до наступления сумерек.

Нора и в самом деле нашлась: чуть ниже тропки бегущей по щебенистому обрыву, гранит нависал длинным широким козырьком, под которым отрухлевшая с годами хвоя превратилась в довольно мягкую и теплую подстилку. Человек забрался в нору, с протяжным стоном вытянул усталые ноги и, с минуту повозившись, уснул тихим, беззвучным сном.

Мимо него, спящего, улыбающегося во сне, надсадно кашляя белесым паром и громко гремя железными сочленениями, проносились составы и паровозы, груженные лесом и орудиями, прикрытыми рваным, выцветшим брезентом.

Черный, лоснящийся мазутом мастодонт бронепоезд, с наскоро замалеванными двуглавыми орлами на клепаных бортах, украшенный красными звездами и гирляндами из сосновых лап, ощетинившись пулеметами и стволами легких орудий, уходил на юг, в сторону Уфы.

 

«...Я не кадетский, я не советский, я не партийный большевик,

Цыпленок жареный, цыпленок пареный, цыпленки тоже хочут жить...»

 

Разношерстная, пестро одетая группа полупьяненьких и крикливых, вооруженных трехлинейками мужиков вразнобой, не в ногу, уходили вдоль железнодорожного полотна в противоположную сторону.

Торговки жареными семечками и отварным рубцом изредка и лениво переругиваясь, торчали возле своих мешков и исходящих выбивающим голодную слюну паром прокопченных казанов.

Начальник вокзала, в дореволюционном кителе, но с красной тряпицей на впалой груди, чем-то зеленым натирал сверкающий золотом колокол, висевший на цепочке под большими, лишенными минутной стрелки часами.

Город, в лице вокзала, жил нормальной, насыщенной жизнью тех бестолковых времен, а полуголый, заросший золотистой щетиной на впалых щеках человек спал, свернувшись по-щенячьи, спал крепко, до тягучей слюнки и странно мечтательной улыбки на растрескавшихся губах...

Солнце, словно спохватившись, торопилось убраться за потемневшие кроны сосен. Удручающая жара спадала, приближался вечер, тихий, теплый, богатый на росу...

Спящий заворочался, до хруста в костях потянулся, удовлетворенно зевнул и наконец-то окончательно проснулся. Он выпростался из-под гранитного козырька и, вольготно откинувшись на теплый, шероховатый гранит, принялся с удрученным видом рассматривать вокзал, с погашенными уже лампами внутри и с трудом читаемой в полумраке вывеской, установленной на самой крыше, между двумя застывшими флюгерами в виде двугорбых верблюдов.

— «ЧЕЛЯБИНСК», — пробормотал он недоуменно и вновь надолго задумался.

Ни верблюды на флюгерах, ни название города ничего не говорили этому странному человеку, да и что они могли ему сказать, коли он, за исключением двух последних суток блужданий по тайге, ничего, абсолютно ничего не помнил... Кто он, как оказался в одних кальсонах на той обожженной солнцем, перемолотой сотнями лошадиных подков пыльной дороге, приведшей его в конце концов к челябинскому вокзалу, — все было словно вымарано из его памяти...

Мужчина сплюнул и аккуратно, чтобы не распороть босые ноги о гранит и щебень, начал спускаться вниз, к железнодорожному полотну.

 

К вокзалу примыкала прямая улица, засаженная высокими широколистными тополями, состоящая в основном из крепких, добротных, одно- и двухэтажных кирпичных домов под крытыми железом крышами.

На многих возле дверей поблескивали бронзовые таблички, небольшие, но чрезвычайно солидные: «ДОМ СВОБОДЕН ОТ ПОСТОЯ».

Ночь, безлунная и темная, наконец-то прочно упала на город, и человек в белеющих кальсонах уже смелее шлепал по деревом замощенной улице.

Окна в домах гасли одно за другим, и лишь тусклый огонек лампадок в красных углах несколько оживлял уснувшую улицу.

Собак не было, их ленивый перебрех слышался лишь иногда, да и то в еще более темных и мрачных переулках, где чернели ветхие деревянные постройки.

Туда, где, метрах в трехстах от вокзала, возвышался черной глыбой католический костел, да и дома были явно побогаче, а на площади, освещенной несколькими кострами, взад и вперед сновали какие-то люди, устало всхрапывали лошади, слышался мат и вызывающий смех пьяных женщин, мужчина в таком виде идти не рискнул и свернул в приоткрытую калитку небольшого, ладного домишки с полуосвещенным окном.

Обогнув кучу угля, сваленную возле крыльца, неизвестный прижался лбом к стеклу, восторженно рассматривая довольно-таки непритязательно обставленную комнату, с голландской печкой, облицованной молочно-белыми изразцами и широкой кроватью с железными шарами, на которой, вольготно раскинувшись, спал мальчик лет шести, ногами скомкав в жгут стеганное, в пестрый лоскуток одеяло.

Никого из взрослых в комнате не было, и мужчина осмелел, локтями расположился на прохладном жестяном сливе, и застыл в немом восторге... Казалось, он готов был стоять так всю ночь, радостно глядя на чьего-то сына, спящего спокойно и безмятежно, на пухлые подушки, на печь с приоткрытым черным поддувалом, на небольшой домашний иконостас с темными, любовно протертыми маслицем, строгими, старого письма, ликами.

Позади него что-то чуть слышно скрипнуло, похоже, дверь, но он, кажется, совершенно не придал этому значенья и все так же завороженно разглядывал кусочек чужой жизни.

— ...И долго так стоять собираешься, болезный? Продрог, небось? — вдруг услышал он позади себя негромкий женский голос, вздрогнул от неожиданности и медленно, настороженно обернулся.

 

2.

На невысокой скамеечке, под черной рваной тенью раскидистого кустарника (должно быть, сирени) он увидел непринужденно, без малейшего намека на испуг сидевшую молодую женщину. У ее ног в траве, поблескивая жалом, лежал топор.

— Ну, так рассказывай, чего ты там, в моем доме высматривал, филер противный... гороховое пальто? И что это за маскировка такая: бродить по городу неглиже? Или у вас в охранке деньги закончились на содержание таких типов?

Он подошел к скамейке, медленно и слегка покачиваясь, присел и, всмотревшись в ее плохо различимое в ночи лицо, проговорил, медленно, тщательно обдумывая каждое слово:

— Я хочу есть, и я очень грязный...

Женщина коротко хохотнула и постаралась отодвинуться от незнакомца как можно дальше, насколько позволяла длина скамеечки:

— Покормить-то я, пожалуй, тебя покормлю, но вот насчет мытья... В колонке вот уже неделю как воды нет, говорят, где-то что-то пушкой повредило... Приходится на реку ходить, там по берегу ключи бьют — вот оттуда воду и берем... Но уж больно далеко, оттого и только для питья бережем... Ну да ладно, пошли, помою как ни то...

Она нагнулась, прихватила с земли топор и, не оглядываясь, пошла к дому.

Мужчина спохватился и поспешил за ней, внимательно глядя под ноги — куски угля, а может быть и кокса, затерявшиеся в траве, вдали от кучи, нещадно ранили его и без того измученные ступни.

— И потише, Сережку разбудишь, сынишку моего...— предупредила она и, приоткрыв дверь, пропустила ночного гостя в дом.

Задернув полупрозрачной занавеской кровать со спящим сыном, она провела мужчину на кухню и, засветив керосиновую лампу, уже более серьезно оглядела чужака.

— Александра Петровна Решетникова, — представилась женщина и, усадив гостя на венский стул с витой спинкой, продолжила неторопливо выискивать что-то на полках и в ящичках шкафчика, укрепленного над приземистой русской печью.

— А ты кто? — Решетникова наконец-то нашла то, что искала: граненый штоф темно-зеленого, волнистого стекла, наполовину опорожненный.

— Не знаю, — сознался мужчина и горько, очень честно вздохнул:

— Кто я, что я...? Ничего не помню...

— Контузия что ли?

— А я знаю!? — уже более раздраженно буркнул он, и устало уставился на свои грязные, оцарапанные ноги, рваные и грязные кальсоны.

Александра, а по виду ей было не более двадцати пяти лет, и она наверняка в своей жизни прекрасно пока еще обходилась без отчества, поставила посреди кухни большой медный таз, а рядом на табуретке — штоф и кругляш марли, уже явно бывшей в стирке.

— Ну, вставай, орел, в таз,— приказала хозяйка, задергивая занавески на небольшом оконце. — Исподнее снимай и отбрось к печке. Не хватало еще вшей нам с сыном через тебя поиметь... Да не стесняйся, не сглажу.

Мужик покраснел, но перечить не стал, и грязные кальсоны отлетели прочь.

Александра, немало не смущаясь, подошла к обнаженному, отчаянно прикрывающему причинное место мужчине и, обильно смочив марлю самогоном, хоть и явно настоянном на каких-то травках, но все равно отдающим сивухой, начала протирать голову, шею, а после и все тело незнакомца.

— Да ты не дергайся, мужик!— увещевала она неожиданного гостя, когда он, зажимая руками то задницу, то мошонку, пытался увернуться от ее сильных, умелых рук.

— Не дергайся, говорю, и не стесняйся... Я, между прочим, два года в сестрах милосердия проходила. Сначала курсы, а уж потом и госпиталь в Перми... Я и не таких как ты красавцев обмывала... То гной, то кровь... Прости Господи!

Она перекрестилась и, бросив в таз почти черный от грязи тампон, вышла ненадолго из кухни, а когда появилась, в руках ее оказались чистые, сложенные вдвое рубаха и кальсоны.

— Одевайся, казачок... Да не брезгуй, это мужнины...

— А где он?— запрыгал на одной ноге раскрасневшийся после спирта незнакомец, неловко пытаясь натянуть тесноватые кальсоны.

— Погиб, должно быть, Мишенька мой. — Она пожала плечами и, присев к столу, уставилась на огонек керосиновой лампы. — Он у меня геолог был... Мы раньше в Перми жили, его по Горному ведомству сюда в семнадцатом перевели... Прошлой весной ушел куда-то к Таганаю, да так и не вернулся. Их пятеро было: два геолога, да с ними еще три мужика, рабочие значит... Никто не вернулся. Может медведь в тайге поломал, может банда какая, а может быть, кто из его партии грех на душу принял... А что? Очень даже просто... Нашли случаем большое золото, вот кто-то и не удержался... Я этим летом по тем местам пробежалась — ничего не нашла. Даже копей свежих не видела... Да и то сказать: где искать-то, тайга она тайга и есть...

Чистый, пропахший самогоном незнакомец присел за стол, напротив женщины...

На кухне повисла тишина, лишь потрескивал фитиль под прокопченным, надтреснутым стеклом лампы, да под потолком отливающая в зелень муха чистила свои лапки, иногда коротко вжигивая, должно быть от удовольствия...

Александра встряхнула головой с тяжелой, толстой светло-русой косой, старательно уложенной в крендель.

— Ну ладно, как тебя там... Ты есть-то не расхотел? Ставить чайник или нет?

Он помолчал, глядя на Решетникову странными для мужика ярко-голубыми глазами, прислушиваясь должно к своему организму, но потом, слегка пригнувшись над столом, прошептал:

— Вы знаете, Александра, я готов отгрызть собственную руку. И запить вашим жутким самогоном...

Он, а следом и Решетникова, рассмеялись, а потом хозяйка, все еще посмеиваясь, из сеней принесла большой ополовиненный пирог, прикрытый чистым полотенцем, даже и в холодном виде вкусно пахнущий кисловатым деревенским тестом и отварной рыбой с жареным луком.

— Ух ты! — вскричал в голос ночной гость и, руками разорвав пирог надвое, тут же, в минуту, большими не пережеванными кусками расправился с большей его частью.

— У меня в этот раз тесто не удалось, — начала было она оправдываться, но заметив, с какой жадностью он расправляется с угощением, замолчала, думая, наверное, о чем-то своем, грустном.

 

3.

Уже неделя прошла, как поселился незнакомец у вдовой Александры, а все что-то не то, все ж не дома.

Иной раз забудется, с сынишкой ее в шашки да в карты, в «Акулину» на щелбаны сыграет, а то все больше у окна сидит. И то сказать, когда в памяти полная пустота, когда ты не знаешь, кто и откуда, радоваться особо нечему.

Но сегодня что-то должно было случиться. Это уж как пить дать... И настроение у него веселое да радостное, будто праздник какой в душе случился... А все оттого, что в дверь, утром еще, залетела пестрая, нарядная бабочка. Покружилась болезная по комнате, да прямиком к нему... Села на плечо, лапками своими перебирает, крылышками помахивает. Разве что не мурлычет по кошачьи.

А тут на кухню и хозяйка заглянула. Молча пальчиком поманила — выходи мол на двор, поговорить нужно.

Вышел он, а Александра уже на скамеечке своей сидит. Серьезная такая, важная даже.

Присел и он.

Помолчали они, и тут она возьми да и выдай... Хоть стой, хоть падай. Да и было, честно говоря, от чего.

— Слушай, парень, — начала она как обычно негромким своим голоском. — Я вот что решила. Будешь моим мужем, Михаилом Ивановичем Решетниковым. Ну хотя бы до той поры, как память к тебе вернется... Ты не подумай, мне не для постели муж нужен. Совсем даже и наоборот...

— А для чего? — Новоявленный Михаил Решетников улыбнулся, жалко и растерянно...

— Я ж тебе говорила в свое время, — продолжила Александра, глядя перед собой сосредоточенно и, пожалуй, даже хмуро, — что мы сюда недавно переехали. Соседи Мишеньку моего, пожалуй, и не видели. А в горном ведомстве мне сказали, что все начальство поменялось. Никого из прежних-то и не осталось. А у тебя через всю спину несколько шрамов... Свежих, сабельных, скорее всего... Судя по всему, ты, парень, из военных будешь, а может и из казаков... Но, видишь ли, Мишенька (она невесело улыбнулась), можно эти шрамы за медвежьи выдать. Очень даже запросто. От этого ты, дескать, и память потерял, что медведь тебя в тайге поранил. Тебе все равно, под каким именем ходить, а мне за твое увечье и пенсию выхлопотать шанец имеется... Ну как, здорово я придумала?

Он покачался, улыбнулся и спросил, как бы уже заранее сдаваясь и соглашаясь с этой дурацкой ее затеей:

— А чем вы до меня жили? Я имею в виду, уже после пропажи настоящего Михаила.

— Чем жила? — она взглянула на него, щурясь от яркого полуденного солнца. — Золото мыла. Так, помаленьку. Здесь же, на реке Миасс, в черте города. А как вода похолодеет, за гроты сажусь.

— Гроты?— искренне поразился мужчина. — А это что еще такое?

Женщина вспорхнула со скамейки и метнулась в небольшой сарайчик, стоящий поодаль, рядом с уборной.

— Смотри, парень!— в голосе ее зазвучала нескрываемая гордость. И, откровенно говоря, было чем гордиться.

На ее ладошке возвышалась небольшая горка, выполненная из кусочков диких и частично отполированных поделочных камней. В самом центре горки и впрямь красовался небольшой грот— вогнутая друза мелких кристалликов светло-фиолетового цвета — аметистов. От гротика вверх, к снежно-белой сосульке халцедона натечного, вели малюсенькие ступеньки темного, отполированного малахита, с проступнями из розового родонита.

Солнце играло на всех гранях этой занимательной безделушки, превращая ее в действительно прекрасный и таинственный грот.

— Правда здорово?— прошептала она, сама любуясь на свою работу. У меня их раньше и в Перми и в Екатеринбурге лучшие ювелирные магазины с руками брали. Даже от Пороховщикова... А теперь все. Война. Нету спроса, говорят. А жалко.

— Жалко, — согласился он, любуясь не только камнями и не столько, а в основном ее маленькой, но сильной ладонью с розоватыми, коротко обкусанными ноготками.

— Хорошо, — приподнялся он со скамьи и направился к дому, в тень. — Я буду вашим мужем. Как вы говорите, Михаил Иванович Решетников? Во-во, именно так: Михаил Иванович Решетников.

Он рассмеялся и, оборачиваясь к Александре, спросил, впрочем, не надеясь на согласие.

— А может быть, я на правах мужа иногда...

— Нет, не может быть! — прервала она его и вновь обратилась к своей поделке.

— Да, кстати, Мишаня! — уже в сенях догнал его звонкий и веселый женский смех: — У нас принято жену на ты величать. А у вас?

— Если б я помнил...— заметил новоявленный хозяин дома и захлопнул дверь.

..............................................................................

 

Вся повесть — в арх. файле. Формат htm, 37 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Повести и рассказы. Июнь 2009-11
Белые голуби ефрейтора ЛяминаЯ, Sarcle...Зона отчужденияИ снова... — Их не было 319Побег
И снова осень, или Пляска рыжего коня

Рассказы. 2007 — май 2009:         Рассказы. 2006 — 2007 гг.          Юмористические рассказы

Об авторе. Содержание раздела

Банк расчетов и сбережений москва.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com