ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


Об авторе. Содержание раздела

«БРЫЗГИ ШАМПАНСКОГО»

«...Тарапам, татарапарарам, а ты лежишь в снегу, и весь обледенел... парам».

И в который раз за последнее время ей приснился все тот же сон: она в легком платье в мелкий василек танцует с молодым, отчаянно красивым офицером. Его погоны золотыми крыльями сияют где-то очень высоко над ее головой. Вся танцплощадка совершенно пуста. Пары непонятно почему испуганно и, как это ни странно, восторженно смотрят на них, но в круг отчего-то никто не выходит. Мелодия танго «Брызги шампанского» звучит все тише и тише, и в такт этой мелодии заканчивается и их полет. Он встает перед ней на одно колено и целует ей (представляете себе именно ей, девчушке шестнадцати лет) руку. Господи, до чего же он красивый, в этой парадной офицерской форме военного летчика! Все начинают им аплодировать, а он, небрежно кивнув парам столпившемся по периметру на прощание, неожиданно и очень ловко перепрыгивает через ажурный заборчик, окружающий танцплощадку и растворяется в темноте.

— Василий Сталин! Василий Сталин...— слышатся со всех сторон восторженные крики, и они на какое-то мгновение даже заглушают чуть хрипловатый голос Утесова, лившийся из репродуктора, исполняющего свою популярную песенку про самовар.

Танцы продолжились, но Ольгу уже отчего-то никто не приглашал, словно молодые ребята не смели даже тронуть ее за локоть или талию, за плечи и руки, так как их только что касался Василий Сталин, да-да, именно он, сын Великого Сталина.

 

...Холодное и омерзительное, словно железом по стеклу, визжание отодвинутого засова выдергивает Ольгу из спасительных объятий сна, и перед ней вот уже который день все та же однообразная картина, способная, казалось свести с ума людей духом и покрепче чем она. Неугасимая лампа под потолком, беленый, местами облупленный, засиженный мухами аркообразный потолок, плавно переходящий в шершавые стены и большое, мятое жестяное ведро наполовину полное человеческими экскрементами — параша.

В женской камере следственного изолятора почти никого нет: человек пять от силы — почти всех увели еще в прошлую пятницу по этапу.

— Всем встать! — раздается резкий голос надзирателя.

— Матрасы свернуть! Руки на нары ладонями вверх!

Не ко времени разбуженные обитательницы женской камеры, шепотом чертыхаясь, встают возле нар.

— Воронцова, на выход!— слышит Ольга и, испуганно оглядываясь на остающихся, идет к высокой двери. Все отворачиваются, пряча от Ольги глаза. В три часа пополуночи вызывают обычно на расстрел. А сейчас как раз три...

Вертухай — довольно пожилой деревенский мужик с кривоватыми ногами и мешковато сидящей на нем мятой, залоснившейся на заднице форме вывел Ольгу в коридор, замкнул за собой дверь камеры и уже более мягко приказал девушке.

— Вперед, болезная!

Они пошли по коридору, крашенному темно-зеленой краской, на первый взгляд совершенно безмолвному, но в действительности полному самых разнообразных звуков, пусть негромких, пусть еле слышных, но вполне реальных, почти осязаемых звуков. Вот где-то за поворотом звякнуло пустое ведро, а за дверью в соседней камере чуть слышно звучит мужской голос — Отче наш, иже еси на небеси..., — самым бесстыдным образом прерываемый глухим журчаньем мочи в переполненную парашу.

Чей-то надрывный кашель постепенно сходит на нет и заканчивается грубым матом.

Длинная, серая, какая-то гнусно-линялая крыса скачкообразно бежит впереди Ольги и надзирателя и противно скребет когтями по выложенному красным кирпичом полу коридора.

— Не молчи, дяденька, скажи хоть что-нибудь, — не оборачиваясь, жалобно просит Ольга служивого. Она чуть не плачет.

Ей страшно.

Страшно уходить из жизни так рано.

Страшно уходить из жизни, не успев по большому счету совершить хоть что-нибудь выдающееся, о чем так часто она мечтала над раскрытыми томами Жюль Верна и Николая Островского.

Страшно умереть такой молодой, когда вокруг столько всего интересного, прекрасного и таинственного, всего того, чего еще она не видела и уже, наверное, и не увидит, кроме разве что этого, страшно-бесконечного, крашенного зеленым коридора с его тягостными звуками и холодным, равнодушно-гулким эхом.

А самое страшное, что приводило Ольгу в состояние дикого отчаяния и ужаса, делало ее ноги ватными и безвольными, безобразно сгибало и горбило ее стройную девичью фигурку, это полное неведение собственного проступка — за три месяца ее ни разу не вызвали на допрос, не выдвинули против нее никакого обвинения. С ней отчего-то никто не желал разговаривать, даже уголовницы-сокамерницы.

— Чего уж там, — подумав, бросил ей вертухай. — Умела нашкодить — умей отвечать. Без вины у нас в замок не закрывают...

Он попридержал девушку за плечо, открыл решетчатую дверь и повел Ольгу вверх по бесконечным лестницам.

Минут через десять надзиратель подвел девушку к высокой, обитой коричневой клеенкой двери и, приказав Ольге встать лицом к стене, робко постучал костяшками пальцев по дверной ручке.

— Товарищ майор, — сказал он следователю. Тот стоял возле окна и курил в широко распахнутую форточку. — Разрешите доложить? Заключенная Воронцова Ольга из пятьдесят пятой на допрос доставлена.

— Да-да, — кивнул тот конвоиру. — Хорошо. Вы свободны. Побудьте пока что в коридоре.

Тот вышел, а Ольга осталась стоять у двери.

— Так вот вы какая, Ольга Воронцова, — произнес чуть нараспев майор НКВД и, выдохнув носом сизовато-белое облачко дыма, выбросил окурок за окно. — Ну что же вы там возле двери топчетесь. Проходите, садитесь. Разговор у нас, я думаю, долгий будет.

Он указал ей на табурет, стоящий напротив стола, а сам, прикрыв форточку, сел на широкий, серого мрамора подоконник, прочно обосновав ноги в ярко-начищенных сапогах на чугунине парового отопления.

Неизвестно отчего, но именно то, как он это проделал, ловко и непринужденно, придало Ольге толику смелости, и она, все еще глядя на крепко сбитую фигуру следователя, прошла через кабинет и села на предложенное ей место.

— Итак, девочка моя, — майор в упор разглядывал девушку. — Я вас слушаю. Я вас очень внимательно слушаю.

— Господи, — прошептала девушка. — Да о чем же мне вам рассказывать? Я же ничего не знаю. Я у вас с сентября месяца, я даже не знаю, в чем меня обвиняют. В чем меня можно вообще обвинить?!

— Ну, — протянул следователь, спрыгивая с подоконника, и, скрипя сапогами, подошел к Ольге. — Так уж и не знаете? Да если хорошо покопаться, в любом человеке можно найти кучу самых разнообразных грехов и грешков, а уж если человек этот к тому же еще и так молод... А расскажите-ка мне, Ольга свет Алексеевна, как вы в городском саду якобы танцевали с Василием Сталиным.

— А откуда вы знаете?— наивно удивилась она. Ее глаза, и без того большие от удивления, еще более расширились.

— Вот-вот, именно это я и хочу узнать от вас — как, каким образом до меня могли дойти слухи, что в наш городок приезжал сын Иосифа Виссарионовича, и ..., ну и все остальное, о чем вы рассказывали своим друзьям и знакомым. Кстати, кому именно вы рассказывали?

Следователь крепко сжал Ольгин подбородок и, приподняв ей голову, внимательно всмотрелся в голубые глаза девушки, набухшие от слез.

— Да никому я ничего не рассказывала, — погасла она лицом, — Разве что тете, так она парализованная, не встает и почти не говорит. Да и зачем мне кому-то об этом рассказывать, когда и так половина города все видела: и танцы, и драку, и мальчишку, ну того, которого потом в больницу увели...

— Драку!? — очень натурально поразился чекист. — То есть, вы хотите сказать, что сын великого Сталина подрался на танцах как самая обыкновенная уличная шантрапа?

Ольга, потупившись, молчала, нервно теребя край платья.

— Да вы не молчите. Рассказывайте, — приказал следователь, раскрывая коричневатую картонную папку и вкладывая в него первый, чистый пока еще лист бумаги. — Расскажите, как и откуда вы, именно вы узнали, что этот человек Василий Сталин?

— Он сам мне сказал, — тихо, почти шепотом проговорила девушка.

— Вам!? — майор рассмеялся громко и очень значительно. — Значит, он вам лично, несмотря на ваш возраст, так сразу же и представился — я, мол, Василий Иосифович Сталин. Так что ли, врунья малолетняя? Кстати, сколько вам полных лет?

Ольга подняла глаза на НКВДшника и как-то очень гордо бросила ему:

— Я никогда не лгу, Владимир Сергеевич. Разве вы меня не узнали? Ведь я училась с вашей дочерью Машей в одном классе. До тех пор пока она не... И я, так же как и она, с тридцать четвертого...

— Ты училась с Машей в одном классе? — как-то сразу поверил ей майор и, захлопнув папку, швырнул ее на край стола. Лицо его потемнело и необычайно заострилось, словно от голода.

— Ты училась с Машкой..., — повторил он и, открыв портсигар, выудил из него папиросу, но прикуривать не стал, а просто крутил и мял ее своими длинными и тонкими, как у пианиста, пальцами. Сломав папиросу, чекист смахнул табачные крошки и изорванную гильзу на пол и пристально посмотрел на сидящую напротив него девушку, почти девочку.

— Так, значит, тебе скоро исполнится шестнадцать... А Маша, Маша так навсегда и останется четырнадцатилетней... Туберкулез... Открытая форма... Да ты же все сама знаешь... Я вспомнил тебя. Ты приходила к нам на ее день рождения, и потом, на похороны, тоже приходила...

Ольга кивнула головой и заплакала. Удивительно крупные слезы падали на ее платьице, оставляя на нем темные пятна.

В кабинете повисла тягостная тишина, прерываемая лишь всхлипыванием Воронцовой и поскрипыванием стула под крепким телом майора.

— Владимир Сергеевич — несколько успокоившись, обратилась к нему Ольга. — Вы бы отпустили меня домой. У меня тетя парализованная. Как она там? Кто ее кормит? Моет? Она же сама ничего делать не может. А я не убегу. Честное слово, не убегу. Да и зачем мне убегать? Я же ни в чем не виновата. А тот офицер, ну который Василием Сталиным назвался..., он, похоже, и взаправду его сын. Когда я с ним поругалась за то, что он без очереди в кассу пролез, да еще и нахалом обозвала, он и друзья его, тоже офицеры, рассмеялись, а потом он достал из кармана портмоне и показал мне фотографию Иосифа Виссарионовича, на обороте которой написано фиолетовыми чернилами: СЫНУ ВАСИЛИЮ ОТ ОТЦА. И. В. СТАЛИН. 1945 ГОД. И еще он сказал, что прилетел к нам принимать выпуск курсантов военно-летного училища, и пробудет еще в «нашей дыре» никак не меньше двух недель. А дрались они с местными ребятами уже потом, после того, как я с ним под «Брызги шампанского» танцевала. Я с танцев пораньше ушла, тетю купать надо было, а они в соседнем сквере как раз и дрались. Василий Иосифович ремнем с пряжкой дрался, а друзья его штакетник в соседнем заборе выломали и палками этими... А Сережка Давыдов, ну мальчик наш, местный, он, когда упал, то они его начали сапогами бить. Вот и все, в общем-то. А больше я ничего и не видела.

Майор скривился.

— А ты полагаешь, что этого мало? Разве ты не понимаешь, что поведение лже-Василия может бросить тень на нашего вождя. И не без твоей, кстати помощи.

Владимир Сергеевич закурил и, подойдя к окну, пошире распахнул форточку.

— Пойми, дурочка, тебе пятьдесят восьмая как пить дать светит, а ты «отпустите к тете, отпустите к тете», — передразнил он ее и, подойдя к столу, нажал кнопку, незаметную со стороны Ольги.

— Да и отпущу я тебя, к примеру, так ты же вместо того, чтобы в ту же минуту из города скрыться, пойдешь небось к подругам, хвастать станешь, что дескать Сивоконь Владимир Сергеевич отпустил тебя на все четыре стороны из жалости, мол в память о дочери своей умершей. А? Признайся, станешь хвастать?

Сивоконь уставился в глаза Ольги. Губы его под светлыми усами слегка шевелились, словно он хотел что-то сказать девушке, может быть даже подсказать. Хотел, но отчего-то не мог.

— Ладно, девочка моя, иди пока к себе в камеру, а я подумаю, как мне с тобой поступить. И в камере никому и ничего не рассказывай, особенно уголовницам — молчи и все. Ступай, одноклассница моей Машеньки.

Майор махнул рукой вошедшему вертухаю и вновь полез в портсигар за папиросой.

...Ольгу давно увели, уже в кабинет прокрался вечерний сумрак, а Сивоконь все еще сидел за столом и словно в забытьи курил папиросу за папиросой, стряхивая пушистый серый пепел на чистый, сложенный треугольником лист бумаги, в правом углу которого чернела всего одна строчка, выписанная довольно красивым, крупным почерком — Протокол допроса Воронцовой Ольги Алексеевны...

— Вот же хрень какая! — майор неожиданно громко выругался и, словно решившись на какой-то очень важный поступок, потянулся к телефону.

— Это кто? Новиков? Сивоконь говорит. Слушай, милый, пришли-ка ты ко мне Коленьку... Ну да, того самого. Хорошо, я подожду. Я у себя.

...Молодой, краснощекий, светловолосый сержант стоял перед майором, и отчаянно потел. От него шли волны жуткого страха. Над пухлыми, сочными, дрожащими губами его пот выступал крупными, мутными каплями, отчего его смазливая, несколько глуповатая физиономия становилась до странности неприятной.

— Слушай, Коленька, — голос Сивоконя звучал вкрадчиво и страшно. — Ты, говорят, у нас родом из-под Миасса? Из старообрядческого хутора? Да не дрожи ты так, смотреть противно. Мне совершенно наплевать, сколько у твоего отца было коров и лошадей, я анкету твою проверять не собираюсь. То, что мне нужно, я и так знаю. Не для проверки я тебя вызвал. А расскажи-ка ты мне, дружок, как в вашей общине со стариками поступали?

Сержант растерянно развел руками и прошелестел:

— Так, товарищ майор, я здесь ни при чем, у нас так издавна делали...

— Делали как? — поднялся со стула майор и, обойдя стол, подошел с папиросой к окну.

Коленька повернулся всем корпусом к следователю и еще тише ответил.

— В нашей общине стариков подушкой во сне душили. Но, товарищ майор, старики об этом знали заранее, и заранее в чистое переодевались... Все было на полном согласии.

— На полном согласии? — переспросил Сивоконь. — Ну-ну. И сколько душ на твоей совести, Коленька?

— Пять, — уронил сержант и бросился на колени перед следователем. — Но это убийством у нас не считается. Просто они уже довольно пожили, старики эти и старухи. Чего уж им понапрасну на этом свете мучиться да хлебушек лишний исть? Ведь правда, товарищ майор?

Сержант ползал по полу и все норовил обнять антрацитно-черные сапоги следователя.

— Да встань ты, бздун противный! — поморщился НКВДшник и почти насильно всунул промеж дрожащих губ сержанта папиросу.

— Ты знаешь старуху Воронцову, что возле костела живет?

— Как не знать, товарищ майор. Я, когда к вам в город приехал, у нее уроки русского языка брал. До этого я-то и читать, если честно, по-хорошему не мог. А что? Никак натворила она чего? Так я слышал, паралич ее разбил. Обезножела она, сказывают.

— Разбил, разбил, — успокоил его Владимир Сергеевич и, щелкнув трофейной зажигалкой, дал несколько осмелевшему сержанту прикурить.

— Так вот Коленька, сегодня ночью ты сделаешь с ней то же, что и делал у себя на хуторе со стариками. Ты меня, надеюсь, правильно понял?

Сержант отшатнулся от следователя и, прижавшись спиной к стене, округлив глупые, желтоватые, влажные глаза, прошептал, прикрывая рот пухлой ладошкой:

— Да ее-то, Господи, зачем?

— Надо, товарищ сержант! — бросил следователь и направился к своему столу. — Для дела надо!

 

 

«Дорогой товарищ Берия. Пишет вам сержант НКВД Николай Ступка. Довожу до вашего сведения, что старший следователь НКВД майор Сивоконь В.С., пользуясь своим служебным положением и моей малограмотностью, умертвил парализованную старуху Воронцову Е.Л., родственницу подследственной Воронцовой О.А., и помог последней скрыться от нашего Советского правосудия. С уважением сержант Ступка».

2007 — май 2009 гг:
Здравствуй, Нюра, прощай, Нюра... И тогда он понял...Ой, да на реке, да на Тече...Бабье лето пятьдесят четвертого, или “Виновата ли я...”СадМусор вывозят в 6:00 и 18:30 — Брызги шампанского — В ожидании утраМедуза на снегу, или красные волны Черного моря

Повести и рассказы. Июнь 2009 — 2010          Рассказы. 2006 — 2007 гг.

Юмористические рассказы

Об авторе. Содержание раздела

ebay купон https://vk.com/kuponebay в этой группе.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com