ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


Об авторе. Содержание раздела

Рассказы из серии «Невыдуманная проза»

КОФЕМОЛКА

Из открытого холодильника пахнуло затхлой пустотой. Проржавевшие прутья решетки, твердый как камень, тронутый  зеленой плесенью батон хлеба в запотевшем целлофане, желтая, в трещинах, лужица засохшего майонеза на грязном стекле, и все. Абсолютно все.

Антон осторожно прикрыл дверцу холодильника и прошел на кухню, где, прижавшись лбом к холодному, запотевшему стеклу сидела, безвольно опустив плечи, в старом, застиранном халате, Ольга.

Антон обвел взглядом кухню, серые, выкрашенные масляной краской стены, навесные ящики с отслоившимся шпоном , корявую герань с пожелтевшими округлыми листьями, стоящую на подоконнике и робко спросил жену:

— Оленька, есть что-нибудь перекусить?

Острые, худенькие плечики Ольги дернулись в полной неизбежности. Она так и не обернулась к Антону, упорно вглядываясь в плотную, бархатную темноту ранних осенних сумерек.

— Инвалидность твою в сберкассу еще не перевели. Может быть, в собесе где бумаги  застряли. Нет денег. Нет ни копейки. Нет ни гроша....— Ольга говорила тихим, дребезжащим голосом, говорила еле слышно. Но, Господи, лучше бы она кричала.

— А Ирку, Иру ты чем-нибудь покормила?

— Она идет на день рождения к подруге, там поест.

 Он уже почти не слышал ее. Мелкая, противная, опустошающая дрожь била все его крупное, некогда крепкое, натренированное тело.

— Неужели опять сердце?— с испугом подумал Антон и не торопясь, стараясь не делать резких движений, прошел в комнату к дочери. Та, от старательности высунув язык, рисовала что-то, видимо подарок подруге. Прикрыв за собой дверь, Антон заперся в туалете, и достав из штанов мятую сигарету, торопливо, обжигая пальцы пламенем спички, прикурил.

Горький дым, казалось, внес в душу его некоторое облегчение, мысли потекли более плавно, нервная дрожь постепенно исчезла...

С  год назад, Антон, после случайной, и совершенно дурацкой травмы (гололедица на крыльце подъезда, дело житейское), устроился охранником на элитную автостоянку, где его элементарно и откровенно подставили. Вечером, по фальшивым документам, темно-красную «Феррари» вывезли со стоянки, а наутро фальшиво возмущающийся хозяин ее с пеной у рта требовал от Антона объяснений.

Одним словом, из прекрасной трехкомнатной квартиры в центре Москвы Антон с семьей был вынужден переехать в двушку, в Лианозовскую хрущевку. Деньги хозяин «Феррари» получил сполна, а уже через неделю, естественно, уволенный Антон случайно увидел его вновь на своей роскошной машине. Бритоголовый автовладелец весело и снисходительно улыбнулся охраннику и, взревев всеми лошадиными силами импортной машины, умчался в свою, счастливую и удачливую жизнь.

Антон вновь попытался подойти к жене, но та вся сжалась, и рука его безвольно упала, так и не огладив Ольгины плечи.

В который раз Антон прошелся взглядом по своей квартире. Но продать было уже ничего нельзя. Разве что старенькую стенку из ДСП, но на это нужно время, да и кому, если честно, сейчас нужна подобная мебель?

Вдруг, словно на что-то решившись, Антон достал из шкафа длинную ручную кофемолку, продолговатую, выполненную из рубчатой нержавейки, открутил с нее ручку и, бросив кофемолку в карман куртки, не оглядываясь, вышел из квартиры.

Вечерняя Москва задыхалась в свете реклам. Веселые, сытые люди, смеясь, выходили из обменного пункта, небрежно  рассовывая пачки рублей по карманам.

— Помоги Господи — прошептал, неумело перекрестившись, Антон, и дернул на себя тяжелую дверь пункта  обмена валюты.

Худенькая крашеная девица, увидев в руках Антона гранату-кофемолку, судорожно просовывала ему через окошко, прямо в руки, лохматые пачки зеленой валюты, судорожно нажимая острой коленкой установленную на внутренней крышке стола тревожную кнопку.

Прихрамывая на больную ногу, Антон радостно спешил по направлению к дому, когда его окликнул появившийся сзади охранник в черном.

— Ну ты, сука, а ну стоять!

Антон, в полуобороте заметивший охранника попытался ускорить свой шаг, но громкий, многократно отраженный от тесно стоящих домов звук выстрела уже перечеркнул все, что только мог: и дочь, рисующую акварелью, и жену Ольгу, беззвучно плачущую на кухне, и приближающийся Новый год, и даже веселого, уверенного в себе владельца «Феррари».

Пораженный звуком выстрела, Антон остановился, медленно развернулся всем телом к охраннику и как-то неаккуратно, совсем не как в кино, упал лицом на грязный, заплеванный и истоптанный снег.

НИКТО НЕ УЛЫБАЕТСЯ В МЕТРО

Никто не улыбается в метро... Никто не улыбается в метро...

Если вы когда-нибудь в детстве принимали грязевые ванны, то, конечно, помните, как дородные медсестры в огромных прорезиненных фартуках укладывали вас на топчаны, укрытые непременно желтыми, холодными клеенками, и равнодушными, мозолистыми ладонями покрывали ваши детские, несформированные тела черной, склизкой гадостью. а после, поставив перед вашими носами песочные часы, уходили в подсобку, пить чай, а может быть, что и покрепче, ведь вы еще не столь сведущи в странном, а порой и неадекватном поведении взрослых. И вот вы лежите на этой холодной клеенке, и грязь на ваших телах постепенно высыхает, из антрацитно-черной превращается в равнодушно-серую, скукоживается на вашей коже на манер какого-то хитинового панциря и отлетает неохотно маленькими чешуйками. Тело отчаянно чешется, но панцирь довольно прочен, он как бы становится вашей второй кожей, превращая вас в странное подобие куколки.

...Я сидел на ветхозаветной табуретке на кухне в своей родной коммунальной квартире, насквозь пропахшей клопами и похотью, сгорбившись и бездумно уставившись в загаженное мухами окно. Все мое тело покрывал почти такой же грязевой панцирь, вот только грязь эта была уже далеко не целебная.

За соседской дверью вновь раздались детские стоны и тихий голос моего соседа. Он живет со своей дочерью как с женой в то время, когда его новая жена находится на дежурстве в типографии от издательства «Правда». Недавно я спросил девчонку — хочешь, я заявлю в милицию? На что она сразу же ответила отказом. А в отделении мне прямо сказали, что без заявления дочери дело на отца возбуждено не будет. Господи, какая глупость! Зато панцирь мой стал еще более монолитным и прочным.

От безделья меня отвлек звонок бывшего тестя. Надо полагать, вы догадались, почему бывшего? Ну конечно, вот уже год, как я развелся с его единственным чадом, взбалмошной и неопрятной девицей, родившей впрочем, от меня (надеюсь) двух сыновей.

Тесть мой, бывший фронтовик, подрабатывал на «трех вокзалах» носильщиком. Брал у местного деятеля коляску и помогал приезжим переносить вещи с одного вокзала на другой.

Частя и проглатывая звуки, он сообщил мне, что коляску у него тиснули, и если через пару часов он не внесет четыреста рублей, то его, несмотря на орденские планки, изувечат местные безропотные бомжи.

Я вздохнул, проверил свою наличность, хотя, что ее проверять — пятьсот рублей одной бумажкой, лежит себе сиротливо в паспорте, рядом с корочками инвалида и жировкой от Мосгаза. Выходить на улицу, под этот серый, холодный осенний дождь, ужасно не хотелось, но деда, то бишь моего бывшего тестя, было все-таки жалко, и, накинув потертую куртку, я понуро поплелся в сторону метро.

Алтуфьево. У меня за спиной бывшее загородное поместье графов Алтуфьевых. Старинный дом в мавританском стиле отражается в рукотворном пруде. За своеобразной крышей виднеется купол такой же древней, как и само поместье, церкви. отражение особняка в пруду кажется более красивым, чем само здание, которое постепенно осыпается и разрушается. Сейчас в нем клиника нервных заболеваний. Пациенты с неустойчивой психикой в полинялых халатах, неслышными тенями бродят вдоль стен, ловко уворачиваясь от пластов штукатурки, падающих с аркообразных потолков. Грустно все это.

А вот и метро. Господи, ну почему в московском метро люди никогда не улыбаются? Я не знаю, как в других городах, а тем паче странах, не сподобился побывать, но в московском метро люди не улыбаются, это точно.

Я думаю, это все оттого, что люди интуитивно чувствуют нависшую над ними многотонную тяжесть бетонных перекрытий, и громадную глубину тоннеля, по которому они передвигаются в настоящий момент. Серая ветка. Чье больное воображение додумалось обозначить на схемах ветки в разные цвета. Серая, коричневая, лиловая — сплошная цветная безысходность.

Мне не повезло. Весь перрон был заполнен ожидающими поезда мрачными пассажирами. и когда я вошел в вагон, все сидячие места были уже конечно заняты.

Сиплый мужской голос, чем-то напоминающий голос переводчика самых первых в России видеокассет, объявил — следующая станция Отрадное. Двери отворились, и еще с сотню людей умудрились втиснуться в вагон. Меня прижало лицом к грязному стеклу двери, с надписью — не прислоняться... какой-то шутник умудрился лезвием счистить некоторые буквы из этой фразы, и вот я оказался приплюснутым к совсем уже иному тексту — не писоться. Я от души старался.

Станция метро Владыкино. Черные стены с чеканными медальонами медленно поплыли мимо моего лица. Какой-то строитель, похоже, из молдаван, с большой сумкой с инструментом и длинным металлическим правилом в засохшем растворе, завозился у меня за спиной, устраиваясь поудобнее.

— Хотя бы раствор отчистил, — прошипела женщина с интеллигентным продолговатым лицом.

— Заглохни, сучка! — довольно громко ответил ей строитель. Я с усилием развернулся и резко сжал пальцами запястье молдаванина. — А ну, прекрати хамить, халтурщик.

— Закрой пасть, жидовская морда! Еще хватается. — Работяга с ближнего зарубежья был явно подшофе и от того значительно смелее обычного. Окружающие укоризненно осмотрели меня с ног до головы и, видимо согласившись с тем, что я и в самом деле жидовская морда, промолчали.

— Почему жидовская? — с недоумением подумалось мне. — И мать, и отец, да и предки, насколько я знаю, были русскими.

Станция Петровско-Разумовская. В вагон втиснулось несколько челноков с раздутыми, словно на девятом месяце беременности, сумками. В вагоне отчетливо запахло отрыжкой от дешевых беляшей и несвежего пива.

Огромный вещевой рынок захлестнул и подземку. Вдоль колонн прохаживались продавцы с перекинутыми через плечо китайскими штанами и индусы с лицами азербайджанцев, крутящие на своих смуглых кистях десятки бус из поддельной бирюзы. рядом прогуливались милиционеры, зорко выглядывая в рядах торговцев, с которых они еще не успели взять свою, согласно должности, мзду.

— Станция Дмитровская, — бодро проговорил гундосый, и в вагон гордо вошла местная знаменитость — самая старая проститутка в Москве, известная под именем Шлеп-нога.

Семидесятипятилетняя старуха с вульгарно напудренным и накрашенным лицом, в розовом бальном платье, сшитым из оконной тюли, она была явно душевнобольная, а может быть просто уже наступил старческий маразм. но тем не менее, держалась она вызывающе гордо, нагло поглядывая вокруг себя по-старчески слезящимися, блекло-голубыми глазами. Приближался вечер, и она торопилась на свое постоянное место, где уже работала более полувека — Манежную площадь.

Станция метро Савеловский вокзал. В вагон ввалились две румяные, явно деревенские, бабы с круглыми плетеными корзинами. В корзинах вместо ожидаемых грибов лежали почему-то большие, плоскобрюхие карпы. А судя по запаху, к тому же и давно уснувшие.

— Ну, вы совсем охренели, — через силу произнес некто в телогрейке и промокшем берете, который делал его похожим на художника. — Тут и так не продох... со вчерашнего... и так тошнит...

В следующее мгновение жестокий приступ рвоты прервал его красноречие, и содрав с головы свой берет, художник в телогрейке прижал его к широко открытой пасти. Берет моментально наполнился и округлился от рвотных масс, между пальцами страдальца закапало что-то мерзко пахнувшее.

— Твою мать, ну ты даешь, — рявкнула Шлеп-нога и, вырвав у молдаванина его грязное правило, ткнула им телогрейку прямо в лоб, отчего тот покачнулся и интуитивно убрал одну из рук, держащих переполненный берет, дабы при ее помощи попытаться удержаться за поручень. Берет накренился, и рвота всей своей неприглядной сущностью пролилась на осклизлую рыбу. По вагону прокатилась волна миазмов. Та его часть, где сидели бабы с рыбой, несмотря на час пик, как-то очень быстро опустела, опустели и дерматиновые сиденья с протертыми загогулями от выпирающих пружин.

— Люди! — закричал я. — Так нельзя жить! Неужели и вы все в этих дурацких панцирях? Люди...

Я вышел. Я просто не мог не выйти. На душе было очень тяжело. Страшно захотелось курить. Войдя на ленту эскалатора и предвкушая наслаждение, с каким я выкурю свою сигарету, я сунул руку в карман, ожидая нащупать в нем паспорт с деньгами. Ни в одном из карманов паспорта не было, хотя я совершенно точно после прохождения турникета на Алтушке положил его в карман, да еще к тому же и молнию застегнул. — Ну, вот и все, — подумалось мне, — вынули. Деньги вроде бы и не большие, а ощущение, словно на лацкан дорогого пиджака плюнули. И хотя в моем гардеробе и нет дорогого пиджака, а ощущение плевка все-таки осталось.

Станция метро Комсомольская площадь. Ты прости меня, тесть мой бывший, не смогу я твою тележку выкупить, видать будут нас с тобой сегодня молотить местные, безропотные, и от того еще более жестокие бомжи.

2006-07 гг.:
Ну и сволочь же ты, ВеркаПривет, грек. Пыль в лучах солнцаКто же ты, Отто Граб?ПесочницаБеги, Сашка!Три письма материНе стреляйте в Бабье летоОн, она и мелкий дождьСволочи — Кофемолка. Никто не улыбается в метроРельсы, домик и больше ничегоЛистья на ступеняхЛики в огне

Повести и рассказы. Июнь 2009 — 2010          Рассказы. 2007 — май 2009:

Юмористические рассказы

Об авторе. Содержание раздела

Альманах «ИнтерЛит.01.06». Е-книга в формате PDF в виде zip-архива. Объем 1330 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Торговая площадка. навигатор explay. Покупайте дешевле

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com