НИКТО НЕ УЛЫБАЕТСЯ В МЕТРО Никто не улыбается в метро... Никто не улыбается в метро... Если вы когда-нибудь в детстве принимали грязевые ванны, то, конечно, помните, как дородные медсестры в огромных прорезиненных фартуках укладывали вас на топчаны, укрытые непременно желтыми, холодными клеенками, и равнодушными, мозолистыми ладонями покрывали ваши детские, несформированные тела черной, склизкой гадостью. а после, поставив перед вашими носами песочные часы, уходили в подсобку, пить чай, а может быть, что и покрепче, ведь вы еще не столь сведущи в странном, а порой и неадекватном поведении взрослых. И вот вы лежите на этой холодной клеенке, и грязь на ваших телах постепенно высыхает, из антрацитно-черной превращается в равнодушно-серую, скукоживается на вашей коже на манер какого-то хитинового панциря и отлетает неохотно маленькими чешуйками. Тело отчаянно чешется, но панцирь довольно прочен, он как бы становится вашей второй кожей, превращая вас в странное подобие куколки. ...Я сидел на ветхозаветной табуретке на кухне в своей родной коммунальной квартире, насквозь пропахшей клопами и похотью, сгорбившись и бездумно уставившись в загаженное мухами окно. Все мое тело покрывал почти такой же грязевой панцирь, вот только грязь эта была уже далеко не целебная. За соседской дверью вновь раздались детские стоны и тихий голос моего соседа. Он живет со своей дочерью как с женой в то время, когда его новая жена находится на дежурстве в типографии от издательства «Правда». Недавно я спросил девчонку — хочешь, я заявлю в милицию? На что она сразу же ответила отказом. А в отделении мне прямо сказали, что без заявления дочери дело на отца возбуждено не будет. Господи, какая глупость! Зато панцирь мой стал еще более монолитным и прочным. От безделья меня отвлек звонок бывшего тестя. Надо полагать, вы догадались, почему бывшего? Ну конечно, вот уже год, как я развелся с его единственным чадом, взбалмошной и неопрятной девицей, родившей впрочем, от меня (надеюсь) двух сыновей. Тесть мой, бывший фронтовик, подрабатывал на «трех вокзалах» носильщиком. Брал у местного деятеля коляску и помогал приезжим переносить вещи с одного вокзала на другой. Частя и проглатывая звуки, он сообщил мне, что коляску у него тиснули, и если через пару часов он не внесет четыреста рублей, то его, несмотря на орденские планки, изувечат местные безропотные бомжи. Я вздохнул, проверил свою наличность, хотя, что ее проверять — пятьсот рублей одной бумажкой, лежит себе сиротливо в паспорте, рядом с корочками инвалида и жировкой от Мосгаза. Выходить на улицу, под этот серый, холодный осенний дождь, ужасно не хотелось, но деда, то бишь моего бывшего тестя, было все-таки жалко, и, накинув потертую куртку, я понуро поплелся в сторону метро. Алтуфьево. У меня за спиной бывшее загородное поместье графов Алтуфьевых. Старинный дом в мавританском стиле отражается в рукотворном пруде. За своеобразной крышей виднеется купол такой же древней, как и само поместье, церкви. отражение особняка в пруду кажется более красивым, чем само здание, которое постепенно осыпается и разрушается. Сейчас в нем клиника нервных заболеваний. Пациенты с неустойчивой психикой в полинялых халатах, неслышными тенями бродят вдоль стен, ловко уворачиваясь от пластов штукатурки, падающих с аркообразных потолков. Грустно все это. А вот и метро. Господи, ну почему в московском метро люди никогда не улыбаются? Я не знаю, как в других городах, а тем паче странах, не сподобился побывать, но в московском метро люди не улыбаются, это точно. Я думаю, это все оттого, что люди интуитивно чувствуют нависшую над ними многотонную тяжесть бетонных перекрытий, и громадную глубину тоннеля, по которому они передвигаются в настоящий момент. Серая ветка. Чье больное воображение додумалось обозначить на схемах ветки в разные цвета. Серая, коричневая, лиловая — сплошная цветная безысходность. Мне не повезло. Весь перрон был заполнен ожидающими поезда мрачными пассажирами. и когда я вошел в вагон, все сидячие места были уже конечно заняты. Сиплый мужской голос, чем-то напоминающий голос переводчика самых первых в России видеокассет, объявил — следующая станция Отрадное. Двери отворились, и еще с сотню людей умудрились втиснуться в вагон. Меня прижало лицом к грязному стеклу двери, с надписью — не прислоняться... какой-то шутник умудрился лезвием счистить некоторые буквы из этой фразы, и вот я оказался приплюснутым к совсем уже иному тексту — не писоться. Я от души старался. Станция метро Владыкино. Черные стены с чеканными медальонами медленно поплыли мимо моего лица. Какой-то строитель, похоже, из молдаван, с большой сумкой с инструментом и длинным металлическим правилом в засохшем растворе, завозился у меня за спиной, устраиваясь поудобнее. — Хотя бы раствор отчистил, — прошипела женщина с интеллигентным продолговатым лицом. — Заглохни, сучка! — довольно громко ответил ей строитель. Я с усилием развернулся и резко сжал пальцами запястье молдаванина. — А ну, прекрати хамить, халтурщик. — Закрой пасть, жидовская морда! Еще хватается. — Работяга с ближнего зарубежья был явно подшофе и от того значительно смелее обычного. Окружающие укоризненно осмотрели меня с ног до головы и, видимо согласившись с тем, что я и в самом деле жидовская морда, промолчали. — Почему жидовская? — с недоумением подумалось мне. — И мать, и отец, да и предки, насколько я знаю, были русскими. Станция Петровско-Разумовская. В вагон втиснулось несколько челноков с раздутыми, словно на девятом месяце беременности, сумками. В вагоне отчетливо запахло отрыжкой от дешевых беляшей и несвежего пива. Огромный вещевой рынок захлестнул и подземку. Вдоль колонн прохаживались продавцы с перекинутыми через плечо китайскими штанами и индусы с лицами азербайджанцев, крутящие на своих смуглых кистях десятки бус из поддельной бирюзы. рядом прогуливались милиционеры, зорко выглядывая в рядах торговцев, с которых они еще не успели взять свою, согласно должности, мзду. — Станция Дмитровская, — бодро проговорил гундосый, и в вагон гордо вошла местная знаменитость — самая старая проститутка в Москве, известная под именем Шлеп-нога. Семидесятипятилетняя старуха с вульгарно напудренным и накрашенным лицом, в розовом бальном платье, сшитым из оконной тюли, она была явно душевнобольная, а может быть просто уже наступил старческий маразм. но тем не менее, держалась она вызывающе гордо, нагло поглядывая вокруг себя по-старчески слезящимися, блекло-голубыми глазами. Приближался вечер, и она торопилась на свое постоянное место, где уже работала более полувека — Манежную площадь. Станция метро Савеловский вокзал. В вагон ввалились две румяные, явно деревенские, бабы с круглыми плетеными корзинами. В корзинах вместо ожидаемых грибов лежали почему-то большие, плоскобрюхие карпы. А судя по запаху, к тому же и давно уснувшие. — Ну, вы совсем охренели, — через силу произнес некто в телогрейке и промокшем берете, который делал его похожим на художника. — Тут и так не продох... со вчерашнего... и так тошнит... В следующее мгновение жестокий приступ рвоты прервал его красноречие, и содрав с головы свой берет, художник в телогрейке прижал его к широко открытой пасти. Берет моментально наполнился и округлился от рвотных масс, между пальцами страдальца закапало что-то мерзко пахнувшее. — Твою мать, ну ты даешь, — рявкнула Шлеп-нога и, вырвав у молдаванина его грязное правило, ткнула им телогрейку прямо в лоб, отчего тот покачнулся и интуитивно убрал одну из рук, держащих переполненный берет, дабы при ее помощи попытаться удержаться за поручень. Берет накренился, и рвота всей своей неприглядной сущностью пролилась на осклизлую рыбу. По вагону прокатилась волна миазмов. Та его часть, где сидели бабы с рыбой, несмотря на час пик, как-то очень быстро опустела, опустели и дерматиновые сиденья с протертыми загогулями от выпирающих пружин. — Люди! — закричал я. — Так нельзя жить! Неужели и вы все в этих дурацких панцирях? Люди... Я вышел. Я просто не мог не выйти. На душе было очень тяжело. Страшно захотелось курить. Войдя на ленту эскалатора и предвкушая наслаждение, с каким я выкурю свою сигарету, я сунул руку в карман, ожидая нащупать в нем паспорт с деньгами. Ни в одном из карманов паспорта не было, хотя я совершенно точно после прохождения турникета на Алтушке положил его в карман, да еще к тому же и молнию застегнул. — Ну, вот и все, — подумалось мне, — вынули. Деньги вроде бы и не большие, а ощущение, словно на лацкан дорогого пиджака плюнули. И хотя в моем гардеробе и нет дорогого пиджака, а ощущение плевка все-таки осталось. Станция метро Комсомольская площадь. Ты прости меня, тесть мой бывший, не смогу я твою тележку выкупить, видать будут нас с тобой сегодня молотить местные, безропотные, и от того еще более жестокие бомжи. 2006:
«Ну и сволочь же ты, Верка» — «Привет, грек». «Пыль в лучах солнца» — «Кто же ты, Отто Граб?» — «Песочница» — «Беги, Сашка!» — «Три письма матери» — «Не стреляйте в Бабье лето» — «Он, она и мелкий дождь» — «Сволочи» — «Кофемолка». «Никто не улыбается в метро» — «Домик, рельсы и больше ничего». Рассказы. 2007 — 2008 гг. Юмористические рассказы |
