http://www.interlit2001.com/forum/forumdisplay.php?f=208
МУСОР ВЫВОЗЯТ В 6:00 И 18.30
Илья Мухин в коридоре запнулся о забытый домработницей пакет с мусором.
— Твою мать! — зашипел он от бешенства и с силой ударил по нему носком дорогого
замшевого ботинка. Пакет лопнул, и его малоприятное содержимое разлетелось по
розовому мрамору, которым был выложен коридор.
— Уволю суку, завтра же уволю! — Илья набросил на плечи плащ и, защелкнув замок
своей квартиры, направился к лифту.
— Доброе утро, господин Мухин. — Седоволосая консьержка вышла из своей комнатушки
под лестницей и распахнула перед Ильей дверь подъезда.
В свое время она служила в КГБ, чем, по мнению всего подъезда, продолжала
гордиться и по сей день.
— Мария Эммануиловна, — Мухин вложил ей в руку десятидолларовую купюру. — Я
прошу вас, подыщите мне, пожалуйста, приличную женщину для уборки квартиры. С
завтрашнего дня мою домработницу в дом не впускать. Она уволена.
— Хорошо, господин Мухин, я все поняла. — Женщина вытянулась и даже попыталась
прищелкнуть пятками, но в мягких домашних тапочках щелчок не удался.
Мухин вышел во двор, со всех сторон огороженный высоким забором, и направился к
своей машине.
Ярко освещенный шлагбаум приподнялся, и машина, выпустив облако белого дыма,
плавно выехала на улицу. Илья прикурил и опустил боковое стекло. Все как обычно.
Точно так же было вчера, сегодня, и так же, наверное, будет завтра.
При выезде на Ленинский проспект Илья попал в пробку. Очередной президент ехал
по правительственной трассе встречать очередного высокого гостя. Машины
спереди и сзади Ильи покорно глушили моторы — минимум с полчаса придется
проторчать. Мухин грязно выругался и толчком пальцев швырнул окурок далеко в
сторону.
— Вот же сука! — громкий женский голос заставил его оглянуться по сторонам, —
Швыряет свои сраные бычки куда ни попадя. Того гляди в глаз зафинтилит!
Понапокупали иномарок и думают, что ближе к Богу стали, никого, кроме себя, не
видят...
Илья всмотрелся в утренний зимний полумрак и только сейчас заметил, как
возле темно-зеленых мусорных бачков с трафаретной ярко-белой надписью «Вывоз
мусора в 6.00 и 18.30» копошатся оборванные, закутанные в старье люди.
Мусорные бачки относились к элитному дому, относящемуся к ведомству УПДК и
населенному в основном иностранцами, работниками многочисленных посольств.
— Ну вот, и сюда бомжи добрались, не крысы, так люди... —
равнодушно подумал Мухин и уже было хотел прикрыть боковое стекло, как вдруг
женщина, все еще негодующая по поводу неловко брошенного окурка, вышла на блеклый
свет фонаря и, глядя в лицо Илье, отчего-то улыбнулась, несмело и чуть заметно.
В одной руке она держала пестрый, неизвестно чем набитый пакет, а
другой, одетой в варежку с дырками на пальцах, она показала Мухину неприличный
жест и тут же, прыснув от смеха, вновь шагнула в тень, ближе к товарищам.
— Ты когда-нибудь, доиграешься, Нитка! — услышал Илья хриплый, прокуренный голос
одного из мужиков. — Выйдет из машины, защмаляет и как ни в чем не бывало
укатит. И ни хрена ему за это не будет. У него все адвокаты давно уже, небось,
проплачены. Пойдем от греха подальше, нам еще на вокзал надо успеть, к раздаче
горячего...
Темно-серыми тенями они мелькнули мимо охранника сидящего в застекленной будочке
и растворились где-то за углом дома.
Уже давно растаяли тени ушедших неизвестно куда бомжей, и утренние, чуть
сиреневые сумерки лениво растворились в серости зимнего московского дня, а перед
его глазами все еще стояла та самая, легкая и несмелая улыбка, на мгновенье осветившая лицо этой, молодой еще, женщины.
— Глаза... Какие же у нее были глаза? — Мухин отчаянно пытался вспомнить их цвет,
но отчего-то именно эта деталь ее лица, ставшей вдруг для него важной и
неразрешимой дилеммой, не давала ему покоя.
Одно он знал наверняка: подобной улыбки, такого выражения лица он не видел
никогда...
Нетерпеливый сигнал задней машины выдернул Илью из ступора, и он,
действуя скорее по привычке, чем подчиняясь разуму, вывернул на проспект, и
машина его, каплевидное, иссиня-черное сосредоточение сотен лошадиных сил,
влилась в шумный и равнодушный поток.
— Ирина Сергеевна — спросил Илья свою длинноногую, платиноволосую, готовую исполнить
и исполняющую любые прихоти хозяина кабинета секретаршу.
— Как вы думаете, какое женское имя может скрываться за прозвищем Нитка?
— Нитка? — переспросила она недоуменно и сосредоточенно наморщила свой гладкий
лобик. — Ну... Может быть, Нина, или, допустим,
Татьяна... Но вполне может быть, что прозвище родилось от фамилии — например,
Ниткова, или еще как... А вам, Илья Петрович, зачем это?
— Ладно, Ирина, ступайте, — Илья махнул рукой и включил компьютер.
— Да, кстати, — остановил он ее на пороге. — Созвонитесь с каким-нибудь
приличным борделем и забронируйте девочку часов на восемь вечера.
— А я вас уже не устраиваю как девочка, Илья Петрович? — лицо секретарши выражало
обиду и ревность.
— Вы свободны, Ирина Сергеевна. Ваша настойчивость становится утомительной.
Высокая дубовая дверь кабинета закрылась, и Мухин, откинувшись в кресле,
удовлетворенно проговорил, ослабляя узел галстука:
— Нина. Непременно Нина. И никак иначе!
На Цветном Бульваре, что напротив известного цирка, в ряд выстроились старинные
особнячки. До семнадцатого года во многих из них располагались дома терпимости,
они и сейчас располагались там же, правда, скрываясь под серьезными
вывесками с мудреными названиями и сокращениями, и клиентура у них была тоже
очень серьезная — банкиры, предприниматели, известные политики.
Колокольчик звякнул, и на пороге роскошно обставленного номера появилась
молодая, профессионально улыбающаяся девушка.
— Добрый вечер, господин Мухин, — ее хорошо поставленный голос звучал очень убедительно и доверчиво,
— Я рада, что вы решили посетить наше заведение и...
— Решил и тут же передумал, — прервал ее Илья и, положив на край журнального
столика пять сотенных бумажек зелено-серого цвета, прошел мимо опешившей
красавицы к двери.
Домой он вернулся ближе к ночи, прошел, улыбаясь, мимо бдительно-бодрствующей
консьержки и, позабыв про лифт, поднялся к себе на четвертый этаж пешком.
Мария Эммануиловна, проводив взглядом его угловатую фигуру, поспешила к себе под
лестницу — подобные изменения в поведении жильцов она имела привычку
заносить в книжечку — так, на всякий случай.
Утро и весь последующий за ним день Мухин провел в поисках Нины.
Его машину можно было видеть вблизи всех мусорных баков Юго-Западного района.
А ближе к вечеру он поехал на площадь трех вокзалов, где, как он узнал, иногда
раздают горячую бесплатную пищу для бродяг и беспризорных детей.
Нину он узнал сразу же, как только увидел ее на гранитных ступенях Ярославского
вокзала в окружении десятка таких же, как и она, бродяг — грязных, оборванных
людей, с жадностью хлебавших что-то из одноразовых пластмассовых тарелок.
Легкий снежок, бесшумно сыпавшийся откуда-то сверху, сглаживал нелепость ее
одеяния: рваную мужскую куртку на гусином пере, именуемую иногда пуховиком, туго
подпоясанную кожаным солдатским ремнем, и немыслимого вида фиолетовый берет с
огромной, сияющей фальшивым блеском брошью на голове.
Илья подошел к ней и молча, крепко взяв ее за руку чуть выше локтя, повел вниз
по ступеням к своей машине.
— Ты что, козел, себе позволяешь? — нарочно громко закричала Нина. — Я тебе что,
блядь подзаборная, что ты вот так, запросто, можешь меня хватать?
От здания вокзала к ним солидно и неспешно направился лейтенант милиции,
собирающий с сомнительных вокзальных завсегдатаев (проституток, торгашей и
мелких воришек), небольшую, но постоянную мзду. Но, оценив
профессиональным взглядом дорогой и изысканный гардероб Мухина, поспешил скрыться от греха подальше за колоннадой вокзала.
Даже сквозь рукав пуховика Мухин чувствовал, что женщину бьет сильная дрожь,
— Наверное, она основательно продрогла? — умиленно подумал он и постарался
поскорее усадить ее в теплый салон машины.
Но не успели они отъехать от вокзала, как сразу запотели все стекла, и Илья,
особо даже не принюхиваясь, понял, что Нина дрожит не столько от холода, сколько
от опьянения, а что еще более вероятно, от страшного похмельного синдрома.
— Ничего, Ниночка,— шептал Илья по дороге домой. — Уж там-то я тебя вылечу, вот
увидишь...
Услужливая КГБшница в отставке помогла Илье довести до лифта разоспавшуюся в
тепле автомашины Нину и даже пожелала им спокойной ночи.
В квартире Мухин первым делом набрал полную ванну воды, от души плеснул туда
пены и, заботливо раздев слабо сопротивляющуюся женщину, усадил Нину в это
горячее, пахнущее хвоей и апельсином пенное облако.
Надев на ладонь рукавицу из мочалки, он тщательно вымыл ее незнакомое и столь родное тело. Когда струи душа
смыли с Нины последние остатки мыла,
оказалась, что она совсем еще молодая женщина, практически девушка, с высокой
шеей, маленькими розовыми ушками и слегка тяжеловатой для ее точеной фигурки
грудью.
Илья перенес ее, покорно и доверчиво обнявшую его за шею, на кровать и с
огромным сожалением накрыл тонкой, шелковой простынею темно-синего цвета.
Но и под шелком он видел каждый изгиб ее тела, упругий впалый живот с раковинкой
пупка и тонкие, длинные руки, бессильно брошенные вдоль тела.
Всю ночь Мухин просидел над спящей Ниной. При свете уличного фонаря, чьи
неверные, блекло-желтые блики освещали спящую женщину, он находил в
ней, в ее лице и теле, вообще во всем ее облике все новые и новые черты, столь
милые и дорогие для себя, что даже если бы Нина не обладала таковыми, Илья,
несомненно, без сожаления их бы себе вообразил.
Под утро, выпив пару чашек
крепкого кофе и приняв обжигающе-холодный душ, он, долго подбирая слова,
написал ей записку, которую перед выходом из дома положил на соседнюю с
прелестной ее головкой нетронутую и несмятую подушку.
«ДОРОГАЯ НИНА, К СОЖАЛЕНИЮ, МНЕ НЕОБХОДИМО НЕНАДОЛГО ПОКИНУТЬ ТЕБЯ. ВЕРНУСЬ
ЧАСАМ К ПЯТИ. ОЧЕНЬ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ И НАДЕЮСЬ, ЧТО ТЫ ОБЯЗАТЕЛЬНО МЕНЯ ДОЖДЕШЬСЯ. В
ХОЛОДИЛЬНИКЕ ЕСТЬ ВСЕ, ЧТО ТЫ ПОЖЕЛАЕШЬ. КАК ВЕРНУСЬ, ПОЕДЕМ ПО МАГАЗИНАМ, ТАКАЯ
ЖЕНЩИНА КАК ТЫ, ДОЛЖНА КРАСИВО ОДЕВАТЬСЯ! ЦЕЛУЮ — ИЛЬЯ».
— Ты меня, конечно, извини, но ты, Илья, дурак.— Генеральный директор,
партнер и старый товарищ Мухина, седой, уже в годах мужик, в возмущении
плюхнулся задницей на стол Мухина, чего раньше никогда себе не позволял.
— Ты, взрослый и умный мужик, привел к себе в дом какую-то неизвестную тебе
женщину, бомжиху, скорее всего воровку и дешевую блядь... Да не обижайся ты. Я
тебя знаю вот уже лет пятнадцать, но глупости подобной не ожидал... Что
говоришь? Молчишь! Ну, вот то-то.
Илья молча поднялся, подошел к окну. Где-то там, далеко отсюда, за многие
километры улиц и переулков, запорошенных мелким снегом, на противоположном конце
столицы, в его пустой и безлико-роскошной квартире, наверно, так же стоя у окна,
ждет его, и только его лучшая на земле женщина — Нина.
— Ты знаешь, Вениамин Савельевич, — Мухин обернулся к партнеру — Если бы не твой
возраст, я, наверное, сейчас бы тебя ударил, не глядя на твою должность и
авторитет в нашем бизнесе. Может быть, я и в самом деле дурак, но уж лучше быть
дураком от любви, чем всю свою жизнь ходить в умниках, а дома по вечерам волком
выть от одиночества, или же спать с кем ни попадя. Вот ты знаешь меня столько
лет, а спроси сейчас — Илья, а был ли ты хоть раз по-настоящему счастлив? И я
боюсь, что мне нечего будет тебе сказать. Удачи в бизнесе здесь совершенно не
причем, это другое. Одно знаю наверняка, прикажи она, и я забуду про все, чем мы
с тобой занимались столько лет. Про бизнес наш удачливый, про западных
партнеров, про налоговую, про стрелки с братками, про милицейскую крышу, да мало
ли еще про что... И так же точно я уверен, пальчиком своим она меня поманит, и
я брошу, брошу без сожаления все, что у меня есть: квартиру, машину, дачу..., да
что я говорю о каких-то мелочах. Я жизнь свою к ногам ее брошу... А ты
говоришь — блядь дешевая.
В кабинете повисла густая, тягучая тишина: Илья, восторженно улыбаясь,
прислушивался к себе, а товарищ его и непосредственный начальник смотрел на него
с видимым сожалением, но где-то в глубине его души, несколько усохшей и
очерствелой, копошилось нечто странное, мягкое и теплое — быть может, это была
обыкновенная зависть к человеку, сумевшему найти свою настоящую
любовь, пусть даже такую...
— Ладно, Илья, — нарушил он затянувшееся молчание. — Отдохни недельку, со своей Ниной разберись до конца, и к следующему
понедельнику, я думаю, ты уже будешь более трезво оценивать и свою избранницу, и
все, что касается ее появления в твоей жизни. Иди, в самом деле, расслабься.
Сейчас от тебя один черт — пользы никакой. Дурак влюбленный!
Некоторое время Илья стоял перед своей дверью в сомнении — как ему надлежит
поступить: позвонить или же открыть ее своим ключом...?
Звонок прозвучал за обитой кожей металлической дверью неуверенно и глухо.
Рука дрожала, и хитроумно выточенный ключ с десятком различных бороздок упорно не
желал входить в замочную скважину. Никого. Темно-багровая роза на длинном шипастом стебле, в жемчужных слезинках растаявшегося снега, бесшумно упала на
давно остывшую постель.
Нины нет.
Она ушла.
И он опять один.
— Илья Петрович, — в дверях показалась ненавистная рожа бдительной стражи
подъезда. — Ваша знакомая ушла в девять часов утра и села на тридцать восьмой
автобус, следующий до Востряковского кладбища.
Она смотрела в лицо Мухину с твердой уверенностью, что именно так и должна
поступать настоящая консьержка.
— Мария Эммануиловна... — Илье очень хотелось заехать кулаком в это серое, гнусное
существо, вечно подглядывающее и подслушивающее за жильцами подъезда, в ее
крысиную физию, с длинным, шевелящимся при разговоре носом и крошечными, не
моргающими глазами. — Мария Эммануиловна, скажите, как вы сумели увидеть, что
моя, по вашему выражению, знакомая села именно в этот автобус? Из нашего
подъезда, насколько мне известно, автобусная остановка не видна. Она за углом.
Вы что, следили за ней? И это тоже входит в ваши обязанности!?
Мухин побелел и пошел на активистку.
— Крыса! Удавить тебя мало! Вон из моего дома!
Консьержка невольно перекрестилась и, часто перебирая кривоватыми ногами
в домашних, с помпончиками тапочках, бегом ринулась вниз, в спасительную
нору под лестницей.
— Вот и делай таким людям добро, — прошептала она, немного придя в
себя. — Щенок! Жаль, что времена так круто поменялись — еще лет двадцать назад
тебе, сосунок вшивый, подобное с рук бы так просто не сошло. Ты у меня лет на
пять в дурку загремел бы, сопляк, никак не меньше. А теперь что? О конторе все
кому ни лень болтают, да еще как! Совсем упал авторитет конторы...
Мария Эммануиловна прилегла на узенькую кушетку, заправленную старым пальто,
долго еще, злобно шепча и плюясь, бормотала о чем-то своем, тем ни менее зорко
поглядывая на монитор видеокамеры, установленной перед дверью в подъезд.
Все три последующих дня Илья упорно и планомерно напивался.
Первое время он опорожнял свои запасы спиртного, но дорогие, коллекционные вина
не приносили ему стойкого и отупляющего опьянения, и он перешел на более крепкие
напитки. Еще никогда Мухину не было так плохо и одновременно так хорошо.
Практически все время Илья находился в странном полусонном состоянии, отключаясь
ненадолго и тут же просыпаясь, он ползал вдоль стен, оставляя на их лощеных
поверхностях жирные следы пальцев и потеки засохшей рвоты. Все телефонные звонки
он игнорировал либо снимал трубку и поносил звонивших отборным матом, не
вслушиваясь и не желая даже узнать, кто же ему звонил.
На пятый день Илья, с
трудом ворочая необычайно неповоротливым языком, заказал через службу доставки
ящик водки, щедро рассчитался с курьером, а потом плакал, сидя на лестничной
клетке, на пыльных ступенях, и не желал возвращаться в квартиру.
Приехавшая к Мухину по приказу генерального директора фирмы Ирина Сергеевна
обнаружила его ползающего по полу в мокрых, пропахших мочой штанах, с зажженной
спичкой в трясущихся руках.
— Видишь Ирина,— шептал он ей пугающим, звенящим
шепотом, — видишь, что удумали соседи мои драгоценные: газом меня отравить
желают, суки противные... А ты, ты что пришла? Да ты, гнида, похоже, с ними
заодно!? Пшла вон! Видеть тебя не желаю, потаскуха!
...Очнулся Мухин в своей постели, крепко привязанным свернутыми в жгут
простынями. Над ним возвышалась капельница, стоящая на тонкой, никелированной
ноге, а напротив него в кресле сидел, как всегда, очень элегантно одетый
Вениамин Савельевич.
— Ну что, Илюша? Кто оказался прав? Упорхнула твоя девица, Ниночка твоя
ненаглядная. А ведь я тебя предупреждал...
А ты, оказывается, слабак, Илюша. Ох, слабак. Напиться до белой горячки ради бабы,
дело нехитрое, любой сможет. Тут особого ума не нужно — наливай да пей...
Ну, в общем так. Кровь тебе медики наши подчистили, желудочек промыли, из запоя
вывели. Все грамотно сделали, как полагается. Я с ними рассчитался, так что ты
на этот счет не заморачивайся, не стоит. Ты лучше мне вот что скажи, друг ты мой
ненаглядный, Илья свет Петрович. Ты вообще-то когда собираешься на службу, а?
Мне уже клиенты позванивают, жалуются. И я их понимаю. А как иначе? Они, между
делом, свои кровные в наш бизнес вложили, и им, поверь, глубоко насрать на твои
переживания.
Вениамин Савельевич резко поднялся и жестко прибавил:
— Значит так, Ромео
недоделанный. Если завтра я тебя не увижу в офисе, чистого, бритого и готового
нормально, я повторяю, нормально работать, я выношу вопрос о тебе и твоем
пайстве на совет директоров. Пусть они решают, что с тобой делать, а мне
надоело. Прощевай, Илья Петрович! — он повернулся и, оттолкнув плечом пожилую
медсестру в мятом белом халате, вышел за дверь.
— А мне отчего-то казалось, —
сквозь силу прошептал в спину уходящему товарищу Илья, — что мы с тобой больше
чем обыкновенные партнеры. Наверно, я ошибался...
...Весна обрушилась на Москву как-то уж очень внезапно. Еще только вчера шел
нормальный зимний снег, а уже сегодня солнце ярко припекает, и ему, солнцу этому
весеннему, до фонаря, что еще только конец февраля, что впереди весенние
заморозки и внезапные снегопады. Это еще только будет, может быть, а сейчас,
сегодня тепло отогрело и обсушило серебристую фольгу отопительных труб,
проходящих над черным, пожухлым снегом, и серые воробьи, распушив перышки,
прижались к теплому металлу и чирикают себе что-то там под нос весело и
задорно. И до того им славно отогреваться на этих сияющих серебром трубах, что
их даже и не пугают две оборванные человеческие фигуры, так же как и воробьи,
решившие отогреться на солнцепеке.
— А знаешь что, Нитка? Давай на юг подадимся, к морю поближе. Я море очень
люблю...
Женщина улыбнулась и, запрокинув лицо солнцу навстречу, чуть помедлив, ответила,
прищурив глаза:
— Давай, Илюша, давай... 2007 — 2008:
«В ожидании утра» — «Сад» —
«Мусор вывозят в 6:00 и 18.30» — «Брызги шампанского»
— «Здравствуй Нюра, прощай Нюра». «И тогда он
понял...» — «Медуза на снегу, или красные волны Черного моря»
— «Листья на ступенях» —
«Лики в огне»
Юмористические рассказы —
Публикации 2006 года Авторский раздел на форуме |
