ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


Об авторе. Содержание раздела

МУСОР ВЫВОЗЯТ В 6:00 И 18.30

Илья Мухин в коридоре запнулся о забытый домработницей пакет с мусором.

— Твою мать! — зашипел он от бешенства и с силой ударил по нему носком дорогого замшевого ботинка. Пакет лопнул, и его малоприятное содержимое разлетелось по розовому мрамору, которым был выложен коридор.

— Уволю суку, завтра же уволю! — Илья набросил на плечи плащ и, защелкнув замок своей квартиры, направился к лифту.

— Доброе утро, господин Мухин. — Седоволосая консьержка вышла из своей комнатушки под лестницей и распахнула перед Ильей дверь подъезда.

В свое время она служила в КГБ, чем, по мнению всего подъезда, продолжала гордиться и по сей день.

— Мария Эммануиловна, — Мухин вложил ей в руку десятидолларовую купюру. — Я прошу вас, подыщите мне, пожалуйста, приличную женщину для уборки квартиры. С завтрашнего дня мою домработницу в дом не впускать. Она уволена.

— Хорошо, господин Мухин, я все поняла. — Женщина вытянулась и даже попыталась прищелкнуть пятками, но в мягких домашних тапочках щелчок не удался.

Мухин вышел во двор, со всех сторон огороженный высоким забором, и направился к своей машине.

Ярко освещенный шлагбаум приподнялся, и машина, выпустив облако белого дыма, плавно выехала на улицу. Илья прикурил и опустил боковое стекло. Все как обычно. Точно так же было вчера, сегодня, и так же, наверное, будет завтра.

При выезде на Ленинский проспект Илья попал в пробку. Очередной президент ехал по правительственной трассе встречать очередного высокого гостя. Машины спереди и сзади Ильи покорно глушили моторы — минимум с полчаса придется проторчать. Мухин грязно выругался и толчком пальцев швырнул окурок далеко в сторону.

— Вот же сука! — громкий женский голос заставил его оглянуться по сторонам, — Швыряет свои сраные бычки куда ни попадя. Того гляди в глаз зафинтилит! Понапокупали иномарок и думают, что ближе к Богу стали, никого, кроме себя, не видят...

Илья всмотрелся в утренний зимний полумрак и только сейчас заметил, как возле темно-зеленых мусорных бачков с трафаретной ярко-белой надписью «Вывоз мусора в 6.00 и 18.30» копошатся оборванные, закутанные в старье люди.

Мусорные бачки относились к элитному дому, относящемуся к ведомству УПДК и населенному в основном иностранцами, работниками многочисленных посольств.

— Ну вот, и сюда бомжи добрались, не крысы, так люди... — равнодушно подумал Мухин и уже было хотел прикрыть боковое стекло, как вдруг женщина, все еще негодующая по поводу неловко брошенного окурка, вышла на блеклый свет фонаря и, глядя в лицо Илье, отчего-то улыбнулась, несмело и чуть заметно. В одной руке она держала пестрый, неизвестно чем набитый пакет, а другой, одетой в варежку с дырками на пальцах, она показала Мухину неприличный жест и тут же, прыснув от смеха, вновь шагнула в тень, ближе к товарищам.

— Ты когда-нибудь, доиграешься, Нитка! — услышал Илья хриплый, прокуренный голос одного из мужиков. — Выйдет из машины, защмаляет и как ни в чем не бывало укатит. И ни хрена ему за это не будет. У него все адвокаты давно уже, небось, проплачены. Пойдем от греха подальше, нам еще на вокзал надо успеть, к раздаче горячего...

Темно-серыми тенями они мелькнули мимо охранника сидящего в застекленной будочке и растворились где-то за углом дома.

Уже давно растаяли тени ушедших неизвестно куда бомжей, и утренние, чуть сиреневые сумерки лениво растворились в серости зимнего московского дня, а перед его глазами все еще стояла та самая, легкая и несмелая улыбка, на мгновенье осветившая лицо этой, молодой еще, женщины.

— Глаза... Какие же у нее были глаза? — Мухин отчаянно пытался вспомнить их цвет, но отчего-то именно эта деталь ее лица, ставшей вдруг для него важной и неразрешимой дилеммой, не давала ему покоя.

Одно он знал наверняка: подобной улыбки, такого выражения лица он не видел никогда...

Нетерпеливый сигнал задней машины выдернул Илью из ступора, и он, действуя скорее по привычке, чем подчиняясь разуму, вывернул на проспект, и машина его, каплевидное, иссиня-черное сосредоточение сотен лошадиных сил, влилась в шумный и равнодушный поток.

 

— Ирина Сергеевна — спросил Илья свою длинноногую, платиноволосую, готовую исполнить и исполняющую любые прихоти хозяина кабинета секретаршу.

— Как вы думаете, какое женское имя может скрываться за прозвищем Нитка?

— Нитка? — переспросила она недоуменно и сосредоточенно наморщила свой гладкий лобик. — Ну... Может быть, Нина, или, допустим, Татьяна... Но вполне может быть, что прозвище родилось от фамилии — например, Ниткова, или еще как... А вам, Илья Петрович, зачем это?

— Ладно, Ирина, ступайте, — Илья махнул рукой и включил компьютер.

— Да, кстати, — остановил он ее на пороге. — Созвонитесь с каким-нибудь приличным борделем и забронируйте девочку часов на восемь вечера.

— А я вас уже не устраиваю как девочка, Илья Петрович? — лицо секретарши выражало обиду и ревность.

— Вы свободны, Ирина Сергеевна. Ваша настойчивость становится утомительной.

Высокая дубовая дверь кабинета закрылась, и Мухин, откинувшись в кресле, удовлетворенно проговорил, ослабляя узел галстука:

— Нина. Непременно Нина. И никак иначе!

 

На Цветном Бульваре, что напротив известного цирка, в ряд выстроились старинные особнячки. До семнадцатого года во многих из них располагались дома терпимости, они и сейчас располагались там же, правда, скрываясь под серьезными вывесками с мудреными названиями и сокращениями, и клиентура у них была тоже очень серьезная — банкиры, предприниматели, известные политики.

Колокольчик звякнул, и на пороге роскошно обставленного номера появилась молодая, профессионально улыбающаяся девушка.

— Добрый вечер, господин Мухин, — ее хорошо поставленный голос звучал очень убедительно и доверчиво, — Я рада, что вы решили посетить наше заведение и...

— Решил и тут же передумал, — прервал ее Илья и, положив на край журнального столика пять сотенных бумажек зелено-серого цвета, прошел мимо опешившей красавицы к двери.

 

Домой он вернулся ближе к ночи, прошел, улыбаясь, мимо бдительно-бодрствующей консьержки и, позабыв про лифт, поднялся к себе на четвертый этаж пешком.

Мария Эммануиловна, проводив взглядом его угловатую фигуру, поспешила к себе под лестницу — подобные изменения в поведении жильцов она имела привычку заносить в книжечку — так, на всякий случай.

Утро и весь последующий за ним день Мухин провел в поисках Нины.

Его машину можно было видеть вблизи всех мусорных баков Юго-Западного района.

А ближе к вечеру он поехал на площадь трех вокзалов, где, как он узнал, иногда раздают горячую бесплатную пищу для бродяг и беспризорных детей.

Нину он узнал сразу же, как только увидел ее на гранитных ступенях Ярославского вокзала в окружении десятка таких же, как и она, бродяг — грязных, оборванных людей, с жадностью хлебавших что-то из одноразовых пластмассовых тарелок.

Легкий снежок, бесшумно сыпавшийся откуда-то сверху, сглаживал нелепость ее одеяния: рваную мужскую куртку на гусином пере, именуемую иногда пуховиком, туго подпоясанную кожаным солдатским ремнем, и немыслимого вида фиолетовый берет с огромной, сияющей фальшивым блеском брошью на голове.

Илья подошел к ней и молча, крепко взяв ее за руку чуть выше локтя, повел вниз по ступеням к своей машине.

— Ты что, козел, себе позволяешь? — нарочно громко закричала Нина. — Я тебе что, блядь подзаборная, что ты вот так, запросто, можешь меня хватать?

От здания вокзала к ним солидно и неспешно направился лейтенант милиции, собирающий с сомнительных вокзальных завсегдатаев (проституток, торгашей и мелких воришек), небольшую, но постоянную мзду. Но, оценив профессиональным взглядом дорогой и изысканный гардероб Мухина, поспешил скрыться от греха подальше за колоннадой вокзала.

Даже сквозь рукав пуховика Мухин чувствовал, что женщину бьет сильная дрожь,

— Наверное, она основательно продрогла? — умиленно подумал он и постарался поскорее усадить ее в теплый салон машины.

Но не успели они отъехать от вокзала, как сразу запотели все стекла, и Илья, особо даже не принюхиваясь, понял, что Нина дрожит не столько от холода, сколько от опьянения, а что еще более вероятно, от страшного похмельного синдрома.

— Ничего, Ниночка,— шептал Илья по дороге домой. — Уж там-то я тебя вылечу, вот увидишь...

 

Услужливая КГБшница в отставке помогла Илье довести до лифта разоспавшуюся в тепле автомашины Нину и даже пожелала им спокойной ночи.

В квартире Мухин первым делом набрал полную ванну воды, от души плеснул туда пены и, заботливо раздев слабо сопротивляющуюся женщину, усадил Нину в это горячее, пахнущее хвоей и апельсином пенное облако.

Надев на ладонь рукавицу из мочалки, он тщательно вымыл ее незнакомое и столь родное тело. Когда струи душа смыли с Нины последние остатки мыла, оказалась, что она совсем еще молодая женщина, практически девушка, с высокой шеей, маленькими розовыми ушками и слегка тяжеловатой для ее точеной фигурки грудью.

Илья перенес ее, покорно и доверчиво обнявшую его за шею, на кровать и с огромным сожалением накрыл тонкой, шелковой простынею темно-синего цвета.

Но и под шелком он видел каждый изгиб ее тела, упругий впалый живот с раковинкой пупка и тонкие, длинные руки, бессильно брошенные вдоль тела.

Всю ночь Мухин просидел над спящей Ниной. При свете уличного фонаря, чьи неверные, блекло-желтые блики освещали спящую женщину, он находил в ней, в ее лице и теле, вообще во всем ее облике все новые и новые черты, столь милые и дорогие для себя, что даже если бы Нина не обладала таковыми, Илья, несомненно, без сожаления их бы себе вообразил.

Под утро, выпив пару чашек крепкого кофе и приняв обжигающе-холодный душ, он, долго подбирая слова, написал ей записку, которую перед выходом из дома положил на соседнюю с прелестной ее головкой нетронутую и несмятую подушку.

«ДОРОГАЯ НИНА, К СОЖАЛЕНИЮ, МНЕ НЕОБХОДИМО НЕНАДОЛГО ПОКИНУТЬ ТЕБЯ. ВЕРНУСЬ ЧАСАМ К ПЯТИ. ОЧЕНЬ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ И НАДЕЮСЬ, ЧТО ТЫ ОБЯЗАТЕЛЬНО МЕНЯ ДОЖДЕШЬСЯ. В ХОЛОДИЛЬНИКЕ ЕСТЬ ВСЕ, ЧТО ТЫ ПОЖЕЛАЕШЬ. КАК ВЕРНУСЬ, ПОЕДЕМ ПО МАГАЗИНАМ, ТАКАЯ ЖЕНЩИНА КАК ТЫ, ДОЛЖНА КРАСИВО ОДЕВАТЬСЯ! ЦЕЛУЮ — ИЛЬЯ».

 

— Ты меня, конечно, извини, но ты, Илья, дурак.— Генеральный директор, партнер и старый товарищ Мухина, седой, уже в годах мужик, в возмущении плюхнулся задницей на стол Мухина, чего раньше никогда себе не позволял.

— Ты, взрослый и умный мужик, привел к себе в дом какую-то неизвестную тебе женщину, бомжиху, скорее всего воровку и дешевую блядь... Да не обижайся ты. Я тебя знаю вот уже лет пятнадцать, но глупости подобной не ожидал... Что говоришь? Молчишь! Ну, вот то-то.

Илья молча поднялся, подошел к окну. Где-то там, далеко отсюда, за многие километры улиц и переулков, запорошенных мелким снегом, на противоположном конце столицы, в его пустой и безлико-роскошной квартире, наверно, так же стоя у окна, ждет его, и только его лучшая на земле женщина — Нина.

— Ты знаешь, Вениамин Савельевич, — Мухин обернулся к партнеру — Если бы не твой возраст, я, наверное, сейчас бы тебя ударил, не глядя на твою должность и авторитет в нашем бизнесе. Может быть, я и в самом деле дурак, но уж лучше быть дураком от любви, чем всю свою жизнь ходить в умниках, а дома по вечерам волком выть от одиночества, или же спать с кем ни попадя. Вот ты знаешь меня столько лет, а спроси сейчас — Илья, а был ли ты хоть раз по-настоящему счастлив? И я боюсь, что мне нечего будет тебе сказать. Удачи в бизнесе здесь совершенно не причем, это другое. Одно знаю наверняка, прикажи она, и я забуду про все, чем мы с тобой занимались столько лет. Про бизнес наш удачливый, про западных партнеров, про налоговую, про стрелки с братками, про милицейскую крышу, да мало ли еще про что... И так же точно я уверен, пальчиком своим она меня поманит, и я брошу, брошу без сожаления все, что у меня есть: квартиру, машину, дачу..., да что я говорю о каких-то мелочах. Я жизнь свою к ногам ее брошу... А ты говоришь — блядь дешевая.

В кабинете повисла густая, тягучая тишина: Илья, восторженно улыбаясь, прислушивался к себе, а товарищ его и непосредственный начальник смотрел на него с видимым сожалением, но где-то в глубине его души, несколько усохшей и очерствелой, копошилось нечто странное, мягкое и теплое — быть может, это была обыкновенная зависть к человеку, сумевшему найти свою настоящую любовь, пусть даже такую...

— Ладно, Илья, — нарушил он затянувшееся молчание. — Отдохни недельку, со своей Ниной разберись до конца, и к следующему понедельнику, я думаю, ты уже будешь более трезво оценивать и свою избранницу, и все, что касается ее появления в твоей жизни. Иди, в самом деле, расслабься. Сейчас от тебя один черт — пользы никакой. Дурак влюбленный!

 

Некоторое время Илья стоял перед своей дверью в сомнении — как ему надлежит поступить: позвонить или же открыть ее своим ключом...?

Звонок прозвучал за обитой кожей металлической дверью неуверенно и глухо.

Рука дрожала, и хитроумно выточенный ключ с десятком различных бороздок упорно не желал входить в замочную скважину. Никого. Темно-багровая роза на длинном шипастом стебле, в жемчужных слезинках растаявшегося снега, бесшумно упала на давно остывшую постель.

Нины нет.

Она ушла.

И он опять один.

— Илья Петрович, — в дверях показалась ненавистная рожа бдительной стражи подъезда. — Ваша знакомая ушла в девять часов утра и села на тридцать восьмой автобус, следующий до Востряковского кладбища.

Она смотрела в лицо Мухину с твердой уверенностью, что именно так и должна поступать настоящая консьержка.

— Мария Эммануиловна... — Илье очень хотелось заехать кулаком в это серое, гнусное существо, вечно подглядывающее и подслушивающее за жильцами подъезда, в ее крысиную физию, с длинным, шевелящимся при разговоре носом и крошечными, не моргающими глазами. — Мария Эммануиловна, скажите, как вы сумели увидеть, что моя, по вашему выражению, знакомая села именно в этот автобус? Из нашего подъезда, насколько мне известно, автобусная остановка не видна. Она за углом. Вы что, следили за ней? И это тоже входит в ваши обязанности!?

Мухин побелел и пошел на активистку.

— Крыса! Удавить тебя мало! Вон из моего дома!

Консьержка невольно перекрестилась и, часто перебирая кривоватыми ногами в домашних, с помпончиками тапочках, бегом ринулась вниз, в спасительную нору под лестницей.

— Вот и делай таким людям добро, — прошептала она, немного придя в себя. — Щенок! Жаль, что времена так круто поменялись — еще лет двадцать назад тебе, сосунок вшивый, подобное с рук бы так просто не сошло. Ты у меня лет на пять в дурку загремел бы, сопляк, никак не меньше. А теперь что? О конторе все кому ни лень болтают, да еще как! Совсем упал авторитет конторы...

Мария Эммануиловна прилегла на узенькую кушетку, заправленную старым пальто, долго еще, злобно шепча и плюясь, бормотала о чем-то своем, тем ни менее зорко поглядывая на монитор видеокамеры, установленной перед дверью в подъезд.

Все три последующих дня Илья упорно и планомерно напивался.

Первое время он опорожнял свои запасы спиртного, но дорогие, коллекционные вина не приносили ему стойкого и отупляющего опьянения, и он перешел на более крепкие напитки. Еще никогда Мухину не было так плохо и одновременно так хорошо. Практически все время Илья находился в странном полусонном состоянии, отключаясь ненадолго и тут же просыпаясь, он ползал вдоль стен, оставляя на их лощеных поверхностях жирные следы пальцев и потеки засохшей рвоты. Все телефонные звонки он игнорировал либо снимал трубку и поносил звонивших отборным матом, не вслушиваясь и не желая даже узнать, кто же ему звонил.

На пятый день Илья, с трудом ворочая необычайно неповоротливым языком, заказал через службу доставки ящик водки, щедро рассчитался с курьером, а потом плакал, сидя на лестничной клетке, на пыльных ступенях, и не желал возвращаться в квартиру.

Приехавшая к Мухину по приказу генерального директора фирмы Ирина Сергеевна обнаружила его ползающего по полу в мокрых, пропахших мочой штанах, с зажженной спичкой в трясущихся руках.

— Видишь Ирина,— шептал он ей пугающим, звенящим шепотом, — видишь, что удумали соседи мои драгоценные: газом меня отравить желают, суки противные... А ты, ты что пришла? Да ты, гнида, похоже, с ними заодно!? Пшла вон! Видеть тебя не желаю, потаскуха!

...Очнулся Мухин в своей постели, крепко привязанным свернутыми в жгут простынями. Над ним возвышалась капельница, стоящая на тонкой, никелированной ноге, а напротив него в кресле сидел, как всегда, очень элегантно одетый Вениамин Савельевич.

— Ну что, Илюша? Кто оказался прав? Упорхнула твоя девица, Ниночка твоя ненаглядная. А ведь я тебя предупреждал...

А ты, оказывается, слабак, Илюша. Ох, слабак. Напиться до белой горячки ради бабы, дело нехитрое, любой сможет. Тут особого ума не нужно — наливай да пей...

Ну, в общем так. Кровь тебе медики наши подчистили, желудочек промыли, из запоя вывели. Все грамотно сделали, как полагается. Я с ними рассчитался, так что ты на этот счет не заморачивайся, не стоит. Ты лучше мне вот что скажи, друг ты мой ненаглядный, Илья свет Петрович. Ты вообще-то когда собираешься на службу, а? Мне уже клиенты позванивают, жалуются. И я их понимаю. А как иначе? Они, между делом, свои кровные в наш бизнес вложили, и им, поверь, глубоко насрать на твои переживания.

Вениамин Савельевич резко поднялся и жестко прибавил:

— Значит так, Ромео недоделанный. Если завтра я тебя не увижу в офисе, чистого, бритого и готового нормально, я повторяю, нормально работать, я выношу вопрос о тебе и твоем пайстве на совет директоров. Пусть они решают, что с тобой делать, а мне надоело. Прощевай, Илья Петрович! — он повернулся и, оттолкнув плечом пожилую медсестру в мятом белом халате, вышел за дверь.

— А мне отчего-то казалось, — сквозь силу прошептал в спину уходящему товарищу Илья, — что мы с тобой больше чем обыкновенные партнеры. Наверно, я ошибался...

 

...Весна обрушилась на Москву как-то уж очень внезапно. Еще только вчера шел нормальный зимний снег, а уже сегодня солнце ярко припекает, и ему, солнцу этому весеннему, до фонаря, что еще только конец февраля, что впереди весенние заморозки и внезапные снегопады. Это еще только будет, может быть, а сейчас, сегодня тепло отогрело и обсушило серебристую фольгу отопительных труб, проходящих над черным, пожухлым снегом, и серые воробьи, распушив перышки, прижались к теплому металлу и чирикают себе что-то там под нос весело и задорно. И до того им славно отогреваться на этих сияющих серебром трубах, что их даже и не пугают две оборванные человеческие фигуры, так же как и воробьи, решившие отогреться на солнцепеке.

— А знаешь что, Нитка? Давай на юг подадимся, к морю поближе. Я море очень люблю...

Женщина улыбнулась и, запрокинув лицо солнцу навстречу, чуть помедлив, ответила, прищурив глаза:

— Давай, Илюша, давай...

2007 — май 2009 гг:
Здравствуй, Нюра, прощай, Нюра... И тогда он понял...Ой, да на реке, да на Тече...Бабье лето пятьдесят четвертого, или “Виновата ли я...”Сад — Мусор вывозят в 6:00 и 18:30 — Брызги шампанскогоВ ожидании утраМедуза на снегу, или красные волны Черного моря

Повести и рассказы. Июнь 2009 — 2010          Рассказы. 2006 — 2007 гг.

Юмористические рассказы

Об авторе. Содержание раздела

эскорт агентство франция . недвижимость новости - www.restko.ru наши рекомендации

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com