ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


Об авторе. Содержание раздела

ПОБЕГ

Повесть

Желтый, почти прозрачный березовый листочек обессиленно опустился к ногам Саввы.

Савва, по документам Савелий Александрович Гридин, невысокого роста и тонкий в кости мужичок сорока с небольшим лет, с тоской разглядывал этот желтый резной листок, впервые поражаясь его совершенству и красоте.

Проверяющий закончил поверку, передал журнал дежурному офицеру по лагерю и, повернувшись на слегка кривоватых ногах, пошел не спеша вдоль шеренги черных замызганных бушлатов и таких же ушастых черных засаленных шапок.

Он шел вразвалочку, покуривая и небрежно сплевывая, по пути ненароком размазывая листочек о влажный асфальт плаца каблуком своего отполированного черного сапога

 

Офицер давно уже перешел к проверке следующей шеренги заключенных, а Савва все смотрел и смотрел на бесформенный грязный ошметок, лишь мгновенье до этого бывший вершиной совершенства природы, — отчетливо понимая, что он, Савелий Гридин, более уже не сможет жить здесь, в этой зоне, в этом лагере, в своем бараке под номером двенадцать, за пять лет ставшем почти родным.

Нет, не сможет.

И Савва бежал.

Глупо.

В одиночку.

В стремительно приближающуюся осень...

 

1.

Еще не успела первая с начала смены, с шумом и треском поваленная сосна рухнуть на землю, ломая на своем пути жидкий подлесок, чахлые березки и худосочный ольшаник, еще не угас предостерегающий крик бригадира — Поберегись! — а Савва уже ломанулся в лес, в обход сидящего возле костра курящего в полудреме вооруженного охранника, справедливо полагая, что если он сейчас сможет незаметно уйти, то о его побеге станет известно как минимум только к обеду. А если повезет, то и не раньше вечера.

Гридин бежал, стараясь не громыхать своими раздолбанными ботинками, забирая постепенно все глубже и глубже в лес, прочь от колючки, временного забора, сооруженного вокруг делянок лесоповала, прочь от сердитого, надсадного рева десятка бензопил, старательно обходя скользкие валуны гранита, покрытые темно-зеленым, мягким и податливым мхом, и полянки, заросшие высокой ломкой травой.

 

Казалось, что само подсознанье, дремавшее в нем животное начало, подсказывало, как, куда, и почему ни в коем случае наступать нельзя, а куда можно.

 

Гридин бежал, с наслаждением вдыхая осенний, пропитанный запахами хвои и прелой листвы воздух.

Воздух, напоенный ароматами свободы.

Воздух, о существовании которого он как бы даже и не догадывался там, за лагерной колючкой.

Воздух, в котором не было даже и намека на барачную вонь, испарения вечно влажных портянок, смрад дешевого табака и миазмы переполненной, прокисшей, пузырящейся параши.

Савва остановился перевести дух возле высоченной, отмеченной молнией сосны, сковырнул ногтем тронутую блеклой патиной янтарную каплю смолы и, улыбаясь непонятно чему, отправил ее в рот.

Пряная горечь, тотчас налипшая на зубы Савелия, самым неожиданным образом успокоила беглеца, и дальше уже он шел не торопясь, часто отдыхая и присматриваясь к окружающей его тайге.

С каждым часом, все более и более отдаляясь от зоны лесоповала, Савва все более и более утверждался в правильности своего, на первый взгляд, безрассудного поступка. Так, как он прожил все предыдущие годы, человек жить не должен. Не имеет права. Если он человек...

Да, он вор. Да, наверное, закон прав, хотя и суров.

Но то дно, вся та обстановка, в которой пришлось вариться Савелию Гридину последнее время, меньше всего предполагали его исправление. Ежедневный холод, недоедание, крысятничество и почти нескрываемое мужеложство в зараженных клопами и вшами бараках, беспричинная жестокость и охранников, и охраняемых, ломали людей, озлобляли, лишали их всего того светлого, что было (да как же иначе) в их душах до того, как лагерные ворота заменили им двери родных домов.

 

И он бежал...

Хотя, если хорошенько подумать, то бежать Савелию было особо-то и некуда...

Жены у него как-то не случилось, а мать после смерти отца, известного в Москве партийного работника, ударилась в религию, да так прочно, что стала старостой небольшого храма в Марьиной роще, а сына родного прокляла и пообещала в дом не пустить даже по истечении тюремного срока...

Да и квартиру, большую, четырехкомнатную, с высоченными потолками и окнами на Тверской бульвар, поклялась безвозмездно передать в дар синоду.

 

Внезапно кабанья тропа, по которой шел Савва, круто повернула вправо, и тут же глазам изумленного беглеца предстала река во всей своей северной красоте.

Пока еще не быстрая, несколько даже вальяжная, текла она неизвестно куда, необычайно радостная и нарядная, светлая под ярким солнышком, вся сплошь в зеленых кляксах лощеных листьев водяных лилий и в зеркальном отражении чуть тронутых желтизной берез и высоченных кедров, растущих несколько поодаль, на высоком противоположном, красного гранита обрывистом берегу...
— Красота то, какая, Господи!— умиленно возликовал Савелий и присел (впервые после побега) перекурить, радостно щуря обожженные дымом папиросы глаза.

— Красота...

— Да если бы подобное чудо, если бы речушку эту увидеть мне довелось в свое время, по малолетке, да неужто бы понесло меня невесть куда, по дорожке моей, по кривой, по этапной.

— Да ни за что!

Так размышлял Савва о жизни своей никудышной, вольготно развалившись над обрывчиком, поросшим распушенным, перезревшим уже кипрейником, покачивая ногой в порыжевшем стоптанном ботинке и покусывая горьковатую, жесткую былинку.

И так вдруг захотелось ему выспаться здесь, на этом бережочке, под сосенкой, с видом на безымянную эту речушку, подложив под голову свою непутевую кучку хвои, золотисто-желтой, мягкой и не колючей, что чуть было в голос не завыл, но далекий, надрывный лай собачьей своры, мигом отрезвив Савелия, сбросил каторжанина с обрыва, навстречу реке-спасительнице.

— Уйду, мать вашу, непременно уйду! — ругнулся Гридин и, не снимая ботинок, помедлив мгновенье, вошел в прохладные струи реки...

— Уйду.

 

 

2.

Лай собак отчетливо приближался, а Савва все еще пытался выволочь на середку реки, мелкой в этом месте, большой, корявый пень, черными корнями прочно зацепившийся за прибрежные, влажные валуны.

— Ну пожалуйста. Ну что тебе стоит? Ну, давай, мать твою! — неизвестно к кому, к себе ли, к коряге ли этой неподатливой в голос, в охрипший крик взывал беглец, но корневище сидело как вкопанное, лишь ломаный комель слегка колыхался в воде, словно дразня и издеваясь над каторжанином.

— Да ну и хрен с тобой!— взвыл от отчаяния Савва, спиной уже чувствуя горячее дыхание спущенных с поводков псов, как пень вдруг вздрогнув, вывернулся и, не торопясь, растопырив толстые, в руку, коренья поплыл по воде, плавно забирая все более и более влево.

— Спасибо тебе, Господи! — наспех перекрестился Гридин и, плюхнувшись брюхом в реку, погреб вслед за уплывающим бревном.

Краем глаза Савва заметил возле берега появление собак, крупных псов, обиженно скулящих и бестолково шныряющих в прибрежной осоке, но спасительный пень его, а вместе с пнем и он уже заплывали за поросший густой ольхой небольшой каменистый островок...

— Ушел. — выдохнул Савелий и вкарабкавшись на толстый обломок ствола, покрытый теплой, шершавой корой, радостно засмеялся...

Комель, на котором расположился беглец, возвышался над водой и вымотанный донельзя мужик, слегка поворочавшись, умудрился даже прилечь на нем, животом принимая все тепло, накопленное деревом за день.

— Ушел. — повторил Гридин и, прихватив свою руку ремнем, переброшенным через торчащий вверх обломок корневища, закрыл глаза.

— Ушел. — уже засыпая, шептал радостно беглый зэка, прильнув щекой к мшистой пробке, явственно чувствуя всем своим промокшим и озябшим телом ласковое прикосновение лучей предвечернего солнышка...

...Проснулся Савва совершенно продрогшим, но необычайно отдохнувшим, бодрым. Подсохшая было на нем одежда вновь стала волглой от обильной росы, выпавшей под вечер. Беглый вор потянулся, вновь заправил ремень в штаны и перевернулся на спину. Крупные звезды, мерцая холодным, безжизненным, голубоватым светом, повисли, казалось, над самой рекой, отражаясь в черном зеркале воды слегка дрожащими, крупными блестками. Река текла меж двух чернеющих скалистых берегов неспешно и почти бесшумно. Лишь изредка слышно было негромкое ее журчание среди обломков породы, да как шлепает пузом рыбья мелочь, спасаясь от зубов прожорливой щуки. Савва запустил руку под надорванный козырек черной, брезентовой своей шапки и выудил мятую сигарету и расплющенный спичечный коробок...

Табачный дым, почти невидимый в плотной, предрассветной мгле, уносился куда-то прочь, отгоняемый легким, пропахшим хвоей и тиной ветерком. Сигаретный окурок, зашипев, погас, и вокруг Саввы, плывущего на своем пне, вновь воцарилась звездная темнота, до краев наполненная ночными запахами и звуками. Счастливо хрюкнув, Савелий поплотнее запахнул свой бушлат и, зарывшись носом в засаленный воротник вновь погрузился в сон, крепкий, без сновидений...

...Несколько раз за день река разбивалась на рукава, отдельные протоки, но Савва, слегка подгребая руками, постоянно выбирал самые левые ответвления ее, справедливо полагая, что двигаясь к югу, он скорее напорется на какое-то человеческое жилье и попытается раздобыть для себя хоть что-то из съестного. Хотя, справедливости ради, надо сказать, что съестного вокруг Гридина было вдоволь. В камышах шебуршали отъевшиеся за лето тяжелые утки. В черных лужах, наполненных теплым, перепревшим илом, лежали, сонно провожая взглядом голодного, безоружного, а значит совершенно неопасного зэка, наверняка, ужасно аппетитные в жареном виде, но в настоящее время совершенно живые и несъедобные кабаны и дикие свиньи. К левому, более пологому берегу, словно дразня оголодавшего зэка, частенько на водопой подходили нервные косули, передергивая испуганно короткими хвостами, наскоро, короткими глотками пили холодную воду и вновь скрывались в чаще. Перевернувшись на живот, Савва часами наблюдал, как в изумрудных, качающихся, словно русалочьи волосы, зарослях элодеи безбоязненно выискивали что-то у дна широкоспинные хариусы и плоскоголовые усатые налимы.

На высоких, отвесных скалах, проплывающих мимо беглеца, иногда виднелись покосившиеся столбы с разодранной колючкой да поваленные вышки — заброшенные, безжизненные лагеря времен культа личности...

...И вновь выпала вечерняя роса, и вновь наступила звездная ночь, но Савелию было уже не до ее красот, да и чувство эйфории, опьянение свободы давно улетучилось, уступив место жуткому голоду, стягивающему и без того довольно плоский живот беглого зэка к самому позвоночнику... С отвращением набив полный рот сосновой корой, оторванной от своего пня, Савва, старательно пережевав ее, попытался проглотить это безвкусное, отвратно-пресное крошево, но оголодавший организм все ж таки не принял эту обманку, и уже через мгновенье Гридин, стоя на корячках, блевал в воду горькой желчью вперемежку с разбухшей корой.

...Рано утром, когда Савва в очередной раз отгребал пень свой влево, в протоку с более медленным течением, ему послышался чей-то негромкий рассудительный говорок, но присмотревшись, он понял, что это небольшая волна просто-напросто бьет в рассохшийся борт лодки.

От неожиданности зэка чуть не упал в воду и даже ополоснул лицо речной водой, но ничего не изменилось: вот поросший камышом заливчик, вот кабанья тропа, уходящая в чащу леса, вот темный от ила песок, а вот и лодка, до половины вытащенная на берег, но самое главное — от лодки к большому валуну, наклонно торчащему из песка, тянулась буро-красная от ржавчины цепь.

Савелий спрыгнул со своего пня, по самую грудь провалившись в студеную воду, и, оттолкнув от себя ненужную более коряжину, побрел к берегу.

 

3.

 

Одного взгляда хватило разочарованному Гридину, чтобы понять, что лодкой уже давно, уже слишком давно не пользовались. Сквозь щели в ее бортах свободно просачивалась речная вода, а сквозь дно лодки тоненькая осинка умудрилась пропихнуть свой темно-серый, гнутый стволик...

Хлюпая водой в раскисших ботинках, Савва поспешил по тропе вверх. Падая и сдирая в кровь пальцы, по довольно пологому склону он неожиданно вышел на идеально круглую поляну, притаившуюся среди столетних сосен и кедров.

Прямо перед ним, стояла покосившаяся, рубленная из дерева часовенка, а чуть поодаль, за небольшим погостом с кособокими, трухлявыми крестами, притулившись к древней березе, виднелся сруб с небольшими подслеповатыми оконцами. Сруб был обнесен плетнем, но плетнем хитрым: каждая веточка высохшего орешника, каждая жердь, поставленная вертикально, были старательно заточены, и примитивный, хлипкий на первый взгляд заборчик, при более внимательном знакомстве, оказывался серьезным препятствием от непрошенных гостей, будь то зверь таежный или варнак беглый.

— Скит. — откуда-то из глубины памяти Савелия выплыло это слово, и он, сбрасывая с себя мокрый бушлат, штаны и ботинки, по росистой траве поспешил к дому.

— Скит. — повторил уже более уверенно зэка, плечом приоткрывая тяжело поддавшуюся дощатую дверь калитки.

— А калитка-то не заперта, — с радостной опаской отметил Гридин и, осторожно ступая босыми ногами по мягкой и прохладной траве, спорышу, которым зарос весь двор, направился к крыльцу.

 

 

...Убранство дома поражало своей основательностью и простотой.

Бревна, из которых были сложены стены, хотя и отличались друг от друга по толщине, но тем не менее казались хорошо обработанными, а пакля между ними старательно и плотно забита. Вдоль стен стояло несколько скамеек, грубоватых, но прочных, а в простенке между окон расположилось, пусть даже слегка кособокое, но все ж таки плетеное кресло. В оконцах вместо стекол были вставлены тонкие пластины слюды, серовато-зеленой на просвет.

В углу, на полочке, застеленной неопределенного цвета тряпицей, стояли темные, выгнутые иконы, с которых на непрошеного гостя с укором и грустью смотрели какие-то святые.

Чуть левее, на четырех вбитых в стену колышках, висело четыре офицерских шашки в простеньких, потертых ножнах, с позеленевшими, видимо, медными кольцами на них. Савве подумалось, что в свое время на этих же колышках висели и кителя, но сейчас лишь легкая потертость бревен говорила за это.

За скамейкой, аккуратно приставленные к бревенчатой стене, в ряд стояли четыре винтовки Мосина, тускло поблескивая пыльными стволами...

В комнате густо пахло махоркой, мышами и еще чем-то затхло-пыльным. Но все это: и шашки, и иконы, и скамейки с креслом — Савелий рассмотрел много позже, только после того, как смог несколько успокоиться и пройтись по дому, ну а пока же он не отрываясь смотрел на стоящую на столе домовину (вырубленный из цельного бревна гроб), в котором, торжественно сложив руки на груди, лежал древний старик с реденькой, седой бородой, в белой гимнастерке с двумя прямоугольными карманами на груди и темно-синих шароварах, с ярко-алыми лампасами и крупной золотой серьгой в правом ухе. Вся левая сторона груди усопшего казака увешена была крестами и незнакомыми для зэка орденами. Но не ордена и кресты, украшающие грудь, по-видимому, отважного при жизни казака, останавливали взгляд Саввы, а его руки. Руки темно-коричневого цвета, напрочь высохшие, с тонкими, длинными пальцами и резко выпирающими суставами.

— Е-мое! — выдохнул пораженно Савелий и, судорожно сдернув с головы шапку, принюхался... Но нет, пахло всем чем угодно, но только не тленом. Не было того приторно-отвратного запаха разлагающейся плоти, обычно сопровождающего уход человека из жизни...

— Когда ж вы, ваше благородие, изволили откинуться? — подбодрил самого себя Гридин и притронулся к правой руке усопшего, у которого меж высохших пальцев, неизвестно каким чудом, держалась коротенькая церковная свечечка коричневого воска.

Под чуткими пальцами беглого вора кожа хозяина домовины зашуршала пересушенным табачным листком, тускло и одновременно вызывающе громко.

— Похоже, давненько... — решил Савва и, не обращая более на покойника никакого внимания, принялся осматривать дом.

Несмотря на кажущиеся небольшие размеры сруба, зэка обнаружил кроме основной комнаты, с гробом на столе, еще небольшую кухоньку, половину которой занимала массивная печь, выложенная из обломков сероватого сланца. Из кухни, через широкий дверной проем, занавешенный куском простенькой материи, Гридин попал в спальную. Широкие нары, вместо матрасов медвежьи шкуры, прикрытые почти прозрачной от ветхости и многочисленных стирок простынею с остатком золотого шитья по уголкам, в виде какого-то герба. Уже виденная Саввой на кухне печь, одной из своих стен выходила как раз к ногам нар, так что зимой здесь, надо полагать, было более чем тепло. И вообще, складывалось впечатление, что тот, кто сейчас лежал в кедровой своей домовине, перед смертью старательно прибрался во всем доме и, если бы не слой пыли, лежащей повсюду, можно было подумать, что хозяева скита вот-вот вернутся... Если бы не слой пыли.

...Естественная физиологическая потребность выгнала зэка из дома и он, как был босиком, выбежал во двор. Как ни странно, туалета Савелий не обнаружил и, помочившись в заросли лопуха, поджимая от холодной росы босые ступни, направился к странному сооружению, торчащему посреди двора. На высоком столбе, густо обмазанном медвежьим жиром, под крышей из дранки примостилось нечто похожее на большой скворечник, с метровой дверцей на тронутой ржавчиной щеколде.

— От зверья, надо полагать, — решил Савва и, приставив к «скворечнику» лестницу, лежащую в траве, нетерпеливо забрался наверх.

Окислившиеся петли натужно скрипнули, и в лицо ошарашенного беглеца шибанул сказочный, ни с чем не сравнимый запах меда, которого здесь было немало. На полочке стояло несколько берестяных округлых коробок, наполненных сотами, полными уже побелевшего меда, нарезанными крупными квадратами. У противоположной стены на крепком шпагате висело, богато поблескивая выступившей солью, несколько сушеных рыбин, а в самом углу кладовочки, на деревянном сучке-крючке висела темно-багровая, почти черная кабанья ляжка — солонина.

— Ну, ни хрена себе!— радостно хрюкнул Савва и, сдернув мясо с крюка, не без труда поволок его в дом, не забыв плотно прикрыть дверцу «скворечника».

— Ай да казаки, ай да молодцы!— не переставая повторял он, нетерпеливо орудуя острым ножом на наспех протертом от пыли кухонном столе. Под довольно толстой и твердой, как подошва коркой солонины, оказалось сочное и вкусное мясо.

Кусок за куском, почти не пережевывая его, глотал оголодавший Гридин дармовое угощение, сожалея лишь об отсутствии воды...

— Эх, сейчас бы чифирьку кружечку! — сытно зажмурившись, откинулся от стола Савва и запустил пальцами под козырек своей шапки, заведомо зная, что сигареты уже давно кончились...

Оставив все на столе как есть, он с трудом поднялся с табурета и, пройдя несколько тяжелых трудных шагов, рухнул в постель.

— Да чифирь сейчас бы не помешал... — мечтательно пробормотал Савелий уже сквозь сон...

 

4.

 

— ...Ты уж, малый, похорони меня как-никак, — увещевал его сквозь сон чей-то голос, негромкий и спокойный. — Негоже с мертвяком под одной крышей находиться. Не по-христиански это как-то... Одежу можешь взять, тебе она нужнее будет... Только исподнее, будь мил, оставь, да на кресты не зарься, в гроб положи... У тебя, чай, свой крест не из легких... А что курева нет, не тужи, в светелке, под образами найдешь табачок, верно говорю... Но похорони меня... Устал я, ох как устал...

— Да похороню, похороню, сука буду, если совру. — нетерпеливо проговорил Савва и тут же проснулся от звука собственных слов.

Сквозь слюдяное оконце с трудом пробивался утренний, мрачный покамест свет.

— Это что же получается? — подумал зэка. — Выходит, я целые сутки проспал...

Он с трудом поднялся и, с трудом проглотив вязкую, словно с похмелья, слюну, прихватив в сенцах помятое жестяное ведро, как был в трусах и босой, побрел к реке. Росистая трава холодила ноги, и Савва, взбодрившись, проснулся окончательно.

...Зачерпнув ведро студеной, до ломоты в зубах воды, Савелий поспешил к скиту, по пути подбирая разбросанную вчера одежду и ботинки. Ступая по влажной траве, он глупо и счастливо улыбался, разглядывая свое новое жилище, свой чудом обретенный дом. Часовенка показалась ему довольно забавной, кресты на погосте уже не омрачали его душу, да и сам домик с маленькими слюдянистыми окнами казался ему почти родным.

— А может, хватит тебе, Саввушка, бегать-то по тайге, а? Ну что тебе еще надо? Дом есть, лес вокруг, зверья, небось, полно... рыба, опять же... Не пацан уже, сороковник разменял... А что людей нет, так оно, быть может, даже и к лучшему, — размышлял Гридин, подходя к дому и помахивая влажной еще одежкой.

Глотнув еще водички, теперь уже не торопясь, из стакана, Савва поймал себя на мысли, что нарочно оттягивает время — ему ужас до чего не хочется проходить в дом, искать табак под образами...

...Табак и в самом деле нашелся сразу, в углу на скамеечке лежал аккуратно перехваченный мохнатым шпагатом средних размеров мешок, наполовину полный крупно-нарезанным табаком-самосадом...

— Ну спасибо тебе, казачок, за подсказку. — скосил взглядом на домовину Савелий и с удивлением заметил стоящую возле стола штыковую лопату с отполированным до грязно-серого шелка черенком, незамеченную намедни.

— Ладно-ладно, не журись. — миролюбиво проговорил зэк — Раз обещал похоронить, значит похороню. Дай только бумажку какую найду... Вот курну и похороню...

На печке, сланцевом приступочке, он наконец-то обнаружил довольно толстую тетрадь, исписанную мелким почерком, странными, буроватыми чернилами.

«Наверное, марганцем писали, а может и от времени побурели», — уважительно подумал Савелий и, развернув тетрадь, прочитал первую страницу:

 

«Во имя Отца и Святаго духа, аминь.

Я, Божьей милостью Хлыстов, Иван Захарович, подъесаул Уральского казачьего войска, по личному приказу генерал-лейтенанта Толстова В.С., с четырьмя товарищами, моими подчиненными, оказался в этой Богом забытой северной глуши.

Старший урядник Попов Петр, его младший брат урядник Попов Александр и два приказных, Давыдов Емельян и Громыко Алексей, не ведая истинной причины и конечной цели нашего предприятия, тем не менее остались до последнего вздоха верными моим приказам и воинской присяге, да пребудут они с миром в царствии небесном...

Зная мое пристрастие к сочинительству, генерал-лейтенант Толстов в приватной беседе попросил меня в своих записках, если я таковые надумаю писать, о цели и месте нашего предприятия по возможности не указывать, в чем я, как человек благородный, не мог ему отказать, тем более, что мы оба — генерал и я — в эту затею атамана Дутова не верили и надежд на нее особых не возлагали...

После беседы с генералом мы покинули его штаб-квартиру, и все вместе (впятером), отправились к атаману Дутову, который уже ожидал нас на вокзале маленького уральского городишки Миасс для дальнейшего инструктажа. Инструктаж получить мы так и не успели. Красные подогнали к вокзалу бронепоезд и под защитой его брони начали в упор обстреливать как вокзал, так и привокзальную площадь, где в это время находился дутовский обоз. Атаман со своим объединением вынужден был отойти несколько севернее, в горы, но через адъютанта передал нам записку с пожеланием и ордер для предоставления его в атаманское казначейство.

Получив сухой паек, спирт и некоторое количество денег, мы, минуя заслоны красных, через «малиновый хребет» поспешили прочь из города. Предприятие предстояло довольно опасное, а на мой взгляд, и где-то даже авантюрное...»

..............................................................................

 

Вся повесть — в арх. файле. Формат htm, 42 Кб.

Загрузить!

Всего загрузок:

Повести и рассказы. Июнь 2009-11
Белые голуби ефрейтора ЛяминаЯ, Sarcle...Зона отчужденияИ снова... — Их не было 319 — Побег —
И снова осень, или Пляска рыжего коня

Рассказы. 2007 — май 2009:         Рассказы. 2006 — 2007 гг.          Юмористические рассказы

Об авторе. Содержание раздела

Самая подробная информация разработка стиля компании тут.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com