http://www.interlit2001.com/forum/forumdisplay.php?f=208 САД Кабинет поражал какой-то болезненной чистотой и опрятностью. Вдоль окрашенных зеленым маслом стен выстроились вряд потертые венские, гнутые стулья, а прикрученный винтами к полу табурет по-напротив стола застелен чистенькой, оберточной бумагой. На стене позади стола зеленого сукна — три портрета в резных багетах крашенных под бронзу: Ленин, Дзержинский и в центре, размером побольше — Сталин, с девочкой на руках. На обоих зарешеченных окнах тяжелые плюшевые гардины серо-стального цвета. На большом несгораемом ящике в надтреснутом керамическом горшке изогнулся чахлый, чахоточно-зеленый столетник. В этом кабинете за всю свою двух летнюю отсидку в Свердловском следственном изоляторе Ларионову быть еще не приходилось. Он непроизвольно принюхался. В кабинете пахло свежей краской, давно немытыми ногами, пылью, свежо — замытой кровью: пахло чем угодно, но только не табаком. — Нет, Василий Степанович, — лениво подумал Ларионов. — Видать, не перепадет тебе здесь даже окурка. Не повезло. Словно прочитав мысли подследственного, невзрачный, словно побитый молью, сидевший за столом следователь, до сих пор молча раскладывающий по зеленому сукну в определенном порядке бланки допросов, карандаши и бумажную, с тесемками пухлую папку проскрипел тусклым, словно простуженным голосом. — Я старший уполномоченный Сидорин Александр Александрович. В моем кабинете не курят. Могу дать карамельку. И на краешке стола, прямо напротив Ларионова появилась завернутая в цветастую обертку конфета. Заключенный долго, не мигая, смотрел на нее, словно не решаясь взять неожиданное угощение, но уже через мгновенье большие, грязные, с разбухшими суставами пальцы сжали конфету, нетерпеливо срывая с нее липкую бумажку. — Сливовая, — счастливо улыбаясь, проговорил Ларионов, с трудом разжевывая ее обломками выбитых зубов, и, прижав обертку к лицу, с шумом вдохнул в себя сладкий запах карамели. — Летом пахнет. Летом... Следователь всмотрелся в кровоточащие десны заключенного и спросил, то ли вопрошая, то ли утверждая: — Вас, наверно, били? Где? В камере или в кабинетах у дознавателей? Василий Степанович проглотил все еще сладкую слюну и как-то очень веско ответил ему, не отрывая взгляда от яркой конфетной обертки, которую он все еще не решался выбросить: — Интересно, кто бы попробовал в камере меня тронуть, такого амбала? Блатота, что ли, или бакланы? Так мне грех их опасаться. Бздуны те еще... На войне в рукопашную с волками из спецподразделения СС шел и не боялся. А те здоровяки были, не в пример этим сявкам. — Слушайте, Ларионов, — Сидорин недовольно поморщился, отчего куцые его усишки уползли куда-то вверх и вбок.— Ну что у вас за жаргон? Вы же не уголовник, не урка какой-то, а нормальный мужик, колхозник, хоть и бывший. Говорите нормально, оставьте вы эту феню. Заключенный устало посмотрел в глаза следователю и, звякнув длинной цепочкой наручников, пропущенной для подстраховки через ножку табурета, зло, словно гной из набухшего чирья, выдавил: — А я, гражданин начальник, эти два года не у себя в колхозе вкалывал, не в тайге шишковал и белковал, а здесь, у вас, на нарах клопов давил, среди сброда всякого: мазуриков да клюквенников, мокрушников да фармазонов. И не след мне ими и фенькой ихней гребовать, когда мне с ними приходится на одну парашу ходить, одну баланду клевать. Так-то вот, гражданин Сидорин. Следователь ощерился, редкие и нездоровые свои зубы показав, и с усмешкой бросил: — Да вы, Ларионов, никак к политическим хотите? Напрасно это. Они вас еще не такому научат. И вы среди них быстро из, как вы только что выразились, амбала в доходягу превратитесь. В отхожих кучах отбросы жрать начнете. Да и ни к чему вам все это. Ведь вы же, признайтесь, все еще наш, советский человек. Ну, оступились, с кем не бывает. Так покайтесь, повинитесь и поверьте, Родина вспомнит и ваши подвиги, и ваши заслуги, и награды ваши вам еще вернет. Вот увидите. А если вас, гражданин Ларионов, и били когда-то наши товарищи, так поверьте, они же не со зла. Лично к вам они никакой антипатии не имеют. Вы поймите, — голос Сидорина приобрел какое-то странное, завораживающее звучание, — Уже семь лет как кончилась война. Страна с трудом поднимается из руин, и вместо того, чтобы ей в этом помогать, появляются элементы, предатели, пытающиеся ей, Родине нашей советской, помешать в новом ее рассвете и подъеме... — Господи! — выдохнул заключенный. — Ну, я-то чем мог помешать, в чем провиниться перед Родиной? Да я все четыре года в полковой разведке прослужил, дважды ранен, семь раз к наградам представлен, да и потом, уже здесь, у себя в деревне как каторжный вкалывал. Больше всех в колхозе нашем трудодней нарабатывал. — Верю, — почти пропел Сидорин. — Честное слово, верю. Каждому вашему слову верю. И в целом мне ваша жизнь ясна. В целом... Одно мне пока еще не ясно. Как и где вас гражданин, Ларионов Василий Степанович, угораздило познакомиться с профессором Берлинского университета Отто фон Краузе, родным братом полковника СД вермахта Вильгельма фон Краузе? — Да не знаю я никакого Отто, и тем более брата его не знаю... — Правда? — удивился следователь и, словно фокусник, бросил на стол толстый том в потертой обложке. — А отчего же здесь, на титульном листе, профессор собственноручно начертал... — Сидорин склонился над раскрытой книгой и, пошлепав губами, перевел: — Моему русскому другу Василию Ларионову, садоводу-любителю от профессора биологии Отто фон Краузе. Одна тысяча девятьсот сорок пятый год. Сидорин откинулся на стуле и, победоносно улыбаясь в лицо растерянному Ларионову, радостно рассмеялся. Вот видите, и переводчик не пригодился. Сам прочитал! Ну что вспомнили? Смелее, Василий Степанович, я же по глазам вижу, что вспомнили... Сидорин, все еще улыбаясь, придвинул к себе стопку бумаги, взял карандаш и приготовился слушать. ...Глядя на это поместье, даже не верилось, что где-то рядом, не более чем в пятнадцати километрах, на улицах полуразрушенного Берлина, идут кровопролитные бои и окрыленным близкой развязкой войны частям Советской Армии Германия противопоставила всех, кого только можно было поставить под ружье: молодых, плохо обученных солдат (почти детей) из Гитлерюгенда и измученных старостью и недоеданием пожилых людей из ополчения. Сквозь густые ветви старинных кленов и лип, окружающих поместье даже звуки разрывов авиационных бомб были практически неслышны, а если и прорывались, то казались лишь отзвуками весенних гроз, веселых и неугомонных. Старинный, миниатюрный замок с башенками под замшелой черепицей и высокими стрельчатыми окнами, чем-то необыкновенно напоминающий католический костел, почти по самую крышу густо зарос плющом. Плетистые розы и серые, голые еще виноградные лозы, похожие на старые канаты, увивали белые, известняковые колонны парадного входа, от которого в разные стороны разбегались засыпанные кирпичной крошкой извилистые дорожки. Я, как представитель фронтовой разведки, перед самым концом войны был прикомандирован к спецгруппе, подчиняющейся якобы непосредственно маршалу Жукову. Ему или не ему, никто точно не знал, но в группе никого ниже майора не было, и интересовались они только антиквариатом (картины, мебель, посуда и прочая бытовуха). В мои же обязанности входили непосредственно их личная безопасность, зачистка территории, соблюдение секретности и тому подобная хрень. В то утро группа по неизвестной мне причине задерживалась, и я решил, пока суд да дело, побродить по поместью, оглядеться, так сказать. Небольшой парк возле особняка с идеально круглым, скорее всего искусственным прудом незаметно переходил во фруктовый сад, содержащийся в идеальном порядке. Каждое дерево до уровня глаз светилось свежей побелкой, а приствольные круги тщательно перекопаны и щедро засыпаны черным торфом. Но больше всего меня поразили таблички, вбитые в землю возле каждого дерева, на которых, по-видимому, был выписан сорт данной яблони или груши. Господи, гражданин следователь, как же хорош был этот сад. В него просто нельзя было не влюбиться. Вы можете приплюсовать ко всем моим прегрешениям еще и измену Родине, но, глядя на эти обихоженные деревья, стоящие в ряд, с белыми стволами, напухшими почками, готовыми в любой момент взорваться белым цветом, со страшной тоской вспоминались наши колхозные сады с корявыми деревьями и мелкими, травянистыми яблоками. Про груши я вообще молчу. Их у нас, на Урале, в принципе нет. И так я вдруг заболел этим садом, что будь у меня возможность, я бы все эти деревья с корнями аккуратно повыкапывал и перевез к себе, в родную деревню. И вот хожу я, как глухарь, по этому саду, ничего вокруг себя не замечаю, как вдруг вижу, прямо передо мной тень чья-то задрожала — кто-то у меня за спиной появился. Инстинкт сработал, и я в прыжке опрокинулся на спину и, извернувшись, дал очередь из автомата. Не знаю, как и кто управлял в тот миг моей рукой, но очередь прошла от силы в сантиметре над головой этого старикашки. А он упал на землю, бедолага, голову руками зажал, а про ружье свое охотничье, все в серебряных накладках, и думать забыл. Присел я рядом с ним, закурил и ему в губы его трясущиеся тоже папироску вставил. Закашлялся немец, глаза открыл и, видя, что никто его пока убивать не собирается, поднялся с земли, коленки сырые от молодой травки отряхнул и присел тоже, хотя и с опаской. Я поначалу-то думал, что он садовник какой подневольный, одним словом свой брат крестьянин, по плечу его похлопываю и, на сад показывая, все «зер гуд» повторяю — хорошо мол! Честно говоря, я кроме этого «зер гуд», да «хенде хох», по-немецки и не знаю ничего, а он фриц-то этот самый, разговорился: данке шон, мол, Гер зольдат! Данке шон! Ожил, одним словом, немчура, от страха оправился, ручками замахал прямо перед носом, да живенько так. Смех, да и только! Схватил меня за рукав, к одной из яблонь чуть ли не силком тащит. Бегает вокруг нее, то на табличку рукой сухонькой указывает, то в грудь свою себя кулаком стучит, всем видом показывая, что сорт этот он не иначе как сам, собственной своей фрицевской персоной вывел. Правду сказать, не поверил я по первости ему, ну хоть убей, не поверил. Слышал я, конечно, краем уха про Мичурина и опыты его, так то у нас, в Советском Союзе, а чтобы здесь, в этой занюханной Германии, да еще старикашка этот беспомощный... Замотал я головой — мол, нет тебе веры, старый фриц, фашист недобитый, а он тогда рассердился так, аж ногой топнул и вновь цап меня за рукав и уже теперь в замок волочет. Вот, наверно, умора была посмотреть со стороны: я мужик под два метра ростом, а он — тьфу, высморкаешься, так закачается, а один хрен, петушится и тащит меня за собой, словно баба моя волочит коровку нашу на общий, колхозный скотный двор. ...Замок-то он, конечно, замок, но что-то богатства особого я в нем не заметил. Может быть, именно поэтому и группа-то моя особая в поместье ехать не торопилась. ...Над камином, конечно, герб какой-то висит, с зубром на щите, да пара мечей, ржавчиной тронутых, ниже — вот, пожалуй, и вся роскошь. Зато по стенам — кругом листья да цветы сушеные под стеклышками поблескивают, да фотографии этого старикашки на фоне яблонь: то с линейкой, а то просто с яблоком в руке. Усадил он меня за стол, рукой махнул и исчез в какой-то из боковых дверей. Я уж было подумал, что старикашка-то мой за подмогой побежал, — ан нет. Выходит он, аж согнутый весь и перекошенный от тяжелой корзины, которую тащит перед собой и смотрит на меня необычайно гордо и задорно. Посмотрел я в корзину — а там, веришь, яблоки, да какие?! Крупные, упругие, словно из воска отлитые — и это в мае месяце! Запах по комнате так и поплыл, ну ровно на пасеке в июльский полдень. Выбрал он несколько штук и вновь меня в сад поволок, показать где, на каком дереве какие яблоки растут. Взял я яблочко у него из рук, пальцами надвое его разорвал — хотел было семечки в карман наскрести, мол, там, у себя в деревне, в России их посажу Увидев такое, немец мой опять что-то застрекотал, сердито головой задергал и вдруг, сделав таинственное лицо, поманил меня куда-то в глубь сада. Я за этот день как-то даже привык к его выходкам и поэтому спорить не стал, пошел за ним, можно сказать, след в след. В самом конце сада, где смыкались старинные каменные стены, оказался фруктовый питомник. Деревца толщиной, что ваш карандаш, гражданин начальник, торчали из земли густо, ну словно ракитник у нас по реке, но, тем не менее, возле каждой группы саженцев белела табличка. Взял немец лопатку, к стене прислоненную, походил с видом знатока вокруг этих прутиков, да и копнул несколько, вместе с корешками и землицей своей германской. А уж потом, когда мы с ним (каюсь) кофей пили, честно говоря, фуфло полное, он мне книгу эту свою и подписал, и документы у меня попросил посмотреть — еще помню, все время повторял аусвайс, аусвайс... Так и получилось, гражданин начальник, что одни с войны тащили полные чемоданы барахла, часов да шмоток, а я в мешке прутики эти принес — вся деревня надо мной потешалась... А что он там какой-то фон, да еще брат его полковник — не, я этого не знал. Я ж малограмотный, гражданин следователь. Сидорин отложил карандаш в сторону, любовно сложил исписанные листки в стопочку и, откинувшись на стуле удовлетворенно, почти ласково посмотрел на незадачливого садовода. — Вот видите, как славно у нас с вами беседа прошла, Ларионов. И незачем к вам и насилие-то применять. Подпишите, пожалуйста, здесь и здесь... Ларионов повертел перед носом листки допроса, исписанные мелким, убористым почерком следователя, и, шепча себе под нос, что он, мол, и печатными буквами и то хреново читает, а уж здесь..., подписал в местах, отмеченных галочками, и, наивно посмотрев в глаза следователю, спросил: — Ну а со мной-то как? Домой-то когда? Сидорин приподнял со стула расплющенный свой зад и, замкнув в сейфе бумаги и бланки, потянулся всем телом и, нажимая кнопку вызова конвоя, лениво и безразлично бросил: — Ну, я не суд, конечно, но думаю лет на десять, как там у вас, в камерах говорится «по рогам», ты уже, голубчик, наговорил... ...Председатель колхоза «Красная Иссеть» Быков Прокоп Титович, перечитав несколько раз официальное письмо пришедшее на имя парторга колхоза, выпил стакан молочно-мутного самогона и, на ходу разгрызая луковицу крепкими, прокуренными зубами, прихватив топор, торопливо, поскальзываясь и падая по весенней склязи, поспешил к дому Василия Ларионова, где за покосившимся забором тянулись к прозрачному уральскому небу молодые яблоньки, готовые в любой момент взорваться белым цветом. Все имена и фамилии изменены. Автор. 2007 — 2008:
«В ожидании утра» — «Сад» —
«Мусор вывозят в 6:00 и 18.30» — «Брызги шампанского»
— «Здравствуй Нюра, прощай Нюра». «И тогда он
понял...» — «Медуза на снегу, или красные волны Черного моря»
— «Листья на ступенях» —
«Лики в огне»
Юмористические рассказы —
Публикации 2006 года Авторский раздел на форуме |
