ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


Об авторе. Содержание раздела

САД

Кабинет поражал какой-то болезненной чистотой и опрятностью.

Вдоль окрашенных зеленым маслом стен выстроились в ряд потертые гнутые венские стулья, а прикрученный винтами к полу табурет по-напротив стола застелен чистенькой оберточной бумагой.

На стене позади стола, покрытого зеленым сукном, — три портрета в резных багетах, крашенных под бронзу: Ленин, Дзержинский и в центре, размером побольше — Сталин с девочкой на руках.

На обоих зарешеченных окнах тяжелые плюшевые гардины серо-стального цвета.

На большом несгораемом ящике в надтреснутом керамическом горшке изогнулся чахлый, чахоточно-зеленый столетник.

В этом кабинете за всю свою двух летнюю отсидку в Свердловском следственном изоляторе Ларионову быть еще не приходилось.

Он непроизвольно принюхался.

В кабинете пахло свежей краской, давно не мытыми ногами, пылью, свежезамытой кровью — пахло чем угодно, но только не табаком.

«Нет, Василий Степанович, — лениво подумал Ларионов. — Видать, не перепадет тебе здесь даже окурка. Не повезло».

Словно прочитав мысли подследственного, невзрачный, словно побитый молью, сидевший за столом следователь, до сих пор молча раскладывающий по зеленому сукну в определенном порядке бланки допросов, карандаши и бумажную, с тесемками, пухлую папку, проскрипел тусклым, словно простуженным голосом.

— Я старший уполномоченный Сидорин Александр Александрович. В моем кабинете не курят. Могу дать карамельку.

И на краешке стола, прямо напротив Ларионова, появилась завернутая в цветастую обертку конфета.

Заключенный долго, не мигая, смотрел на нее, словно не решаясь взять неожиданное угощение, но уже через мгновенье большие, грязные, с разбухшими суставами пальцы сжали конфету, нетерпеливо срывая с нее липкую бумажку.

— Сливовая, — счастливо улыбаясь, проговорил Ларионов, с трудом разжевывая ее обломками выбитых зубов, и, прижав обертку к лицу, с шумом вдохнул в себя сладкий запах карамели. — Летом пахнет. Летом...

Следователь всмотрелся в кровоточащие десны заключенного и спросил:

— Вас, наверно, били? Где? В камере или в кабинетах?

Василий Степанович проглотил все еще сладкую слюну и как-то очень веско ответил ему, не отрывая взгляда от яркой конфетной обертки, которую он все еще не решался выбросить:

— Интересно, кто бы попробовал в камере меня тронуть, такого амбала? Блатота, что ли, или бакланы? Так мне грех их опасаться. Бздуны те еще... На войне врукопашную с волками из спецподразделения СС шел и не боялся. А те здоровяки были, не в пример этим сявкам.

— Слушайте, Ларионов, — Сидорин недовольно поморщился, отчего куцые его усишки уползли куда-то вверх и вбок. — Ну что у вас за жаргон? Вы же не уголовник, не урка какой-то, а нормальный мужик, колхозник, хоть и бывший. Говорите нормально, оставьте вы эту феню.

Заключенный устало посмотрел в глаза следователю и, звякнув длинной цепочкой наручников, пропущенной для подстраховки через ножку табурета, зло, словно гной из набухшего чирья, выдавил:

— А я, гражданин начальник, эти два года не у себя в колхозе вкалывал, не в тайге шишковал и белковал, а здесь, у вас, на нарах клопов давил, среди сброда всякого: мазуриков да клюквенников, мокрушников да фармазонов. И не след мне ими и фенькой ихней гребовать, когда мне с ними приходится на одну парашу ходить, одну баланду клевать. Так-то вот, гражданин Сидорин.

Следователь ощерился, редкие и нездоровые свои зубы показав, и с усмешкой бросил:

— Да вы, Ларионов, никак к политическим хотите? Напрасно это. Они вас еще не такому научат. И вы среди них быстро из, как вы только что выразились, амбала в доходягу превратитесь. В отхожих кучах отбросы жрать начнете. Да и ни к чему вам все это. Ведь вы же, признайтесь, все еще наш, советский человек. Ну, оступились, с кем не бывает. Так покайтесь, повинитесь и поверьте, Родина вспомнит и ваши подвиги, и ваши заслуги, и награды ваши вам еще вернет. Вот увидите.

А если вас, гражданин Ларионов, и били когда-то наши товарищи, так, поверьте, не со зла. Лично к вам они никакой антипатии не имеют. Вы поймите, — голос Сидорина приобрел какое-то странное, завораживающее звучание, — семь лет как кончилась война. Страна с трудом поднимается из руин, а вместо того, чтобы ей в этом помогать, появляются предатели, пытающиеся ей, Родине нашей советской, помешать в новом ее расцвете и подъеме...

— Господи! — выдохнул заключенный. — Ну, я-то чем мог помешать, в чем провиниться перед Родиной? Да я все четыре года в полковой разведке прослужил, дважды ранен, семь раз к наградам представлен, да и потом у себя в деревне как каторжный вкалывал. Больше всех в колхозе трудодней нарабатывал.

— Верю, — почти пропел Сидорин. — Честное слово, верю. Каждому вашему слову верю. И в целом мне ваша жизнь ясна. В целом... Одно мне пока еще не ясно.

Как и где вас гражданин, Ларионов Василий Степанович, угораздило познакомиться с профессором Берлинского университета Отто фон Краузе, родным братом полковника СД вермахта Вильгельма фон Краузе?

— Да не знаю я никакого Отто, и тем более брата его не знаю...

— Правда? — удивился следователь и, словно фокусник, бросил на стол толстый том в потертой обложке. — А отчего же здесь, на титульном листе, профессор собственноручно начертал... — Сидорин склонился над раскрытой книгой и, пошлепав губами, перевел: — «Моему русскому другу Василию Ларионову, садоводу-любителю от профессора биологии Отто фон Краузе. Одна тысяча девятьсот сорок пятый год».

Сидорин откинулся на стуле и, победоносно улыбаясь в лицо растерянному Ларионову, радостно рассмеялся.

— Вот видите, и переводчик не пригодился. Сам прочитал!.. Ну что вспомнили? Смелее, Василий Степанович, я же по глазам вижу, что вспомнили...

Сидорин, все еще улыбаясь, придвинул к себе стопку бумаги, взял карандаш и приготовился слушать.

 

...Глядя на это поместье, даже не верилось, что где-то рядом, не более чем в пятнадцати километрах, на улицах полуразрушенного Берлина, идут кровопролитные бои и окрыленным близкой развязкой войны частям Советской Армии Германия противопоставила всех, кого только можно было поставить под ружье: молодых, плохо обученных солдат (почти детей) из Гитлерюгенда и измученных старостью и недоеданием пожилых людей из ополчения.

Сквозь густые ветви старинных кленов и лип, окружающих поместье, даже звуки разрывов авиационных бомб были практически не слышны, а если и прорывались, то казались лишь отзвуками весенних гроз, веселых и неугомонных.

Старинный миниатюрный замок с башенками под замшелой черепицей и высокими стрельчатыми окнами, чем-то необыкновенно напоминающий католический костел, почти по самую крышу густо зарос плющом. Плетистые розы и серые, голые еще виноградные лозы, похожие на старые канаты, увивали белые известняковые колонны парадного входа, от которого в разные стороны разбегались засыпанные кирпичной крошкой извилистые дорожки.

Я, как представитель фронтовой разведки, перед самым концом войны был прикомандирован к спецгруппе, подчиняющейся якобы непосредственно маршалу Жукову. Ему или не ему, никто точно не знал, но в группе никого ниже майора не было, и интересовались они только антиквариатом (картины, мебель, посуда и прочая бытовуха). В мои же обязанности входили непосредственно их личная безопасность, зачистка территории, соблюдение секретности и тому подобная хрень.

В то утро группа по неизвестной мне причине задерживалась, и я решил, пока суд да дело, побродить по поместью.

Небольшой парк возле особняка с идеально круглым, скорее всего искусственным прудом незаметно переходил во фруктовый сад, содержащийся в идеальном порядке.

Каждое дерево до уровня глаз светилось свежей побелкой, а приствольные круги тщательно перекопаны и щедро засыпаны черным торфом. Но больше всего меня поразили таблички на колышках, вбитых в землю возле каждого дерева, на которых, по-видимому, был выписан сорт данной яблони или груши.

Господи, гражданин следователь, как же хорош был этот сад. В него просто нельзя было не влюбиться.

Вы можете приплюсовать ко всем моим прегрешениям еще и измену Родине, но, глядя на эти обихоженные деревья, стоящие в ряд, с белыми стволами, напухшими почками, готовыми в любой момент взорваться белым цветом, со страшной тоской вспоминались наши колхозные сады с корявыми деревьями и мелкими, травянистыми яблоками. Про груши я вообще молчу. Их у нас, на Урале, в принципе нет.

И так я вдруг заболел этим садом, что будь у меня возможность, я бы все эти деревья с корнями аккуратно повыкапывал и перевез к себе, в родную деревню.

И вот хожу я, как глухарь, по этому саду, ничего вокруг себя не замечаю, как вдруг вижу, прямо передо мной тень чья-то задрожала — кто-то у меня за спиной появился.

Инстинкт сработал, и я в прыжке опрокинулся на спину и, извернувшись, дал очередь из автомата.

Не знаю, как и кто управлял в тот миг моей рукой, но очередь прошла от силы в сантиметре над головой этого старикашки. А он упал на землю, бедолага, голову руками зажал, а про ружье свое охотничье, все в серебряных накладках, и думать забыл.

Присел я рядом с ним, закурил и ему в губы его трясущиеся тоже папироску вставил.

Закашлялся немец, глаза открыл и, видя, что никто его пока убивать не собирается, поднялся с земли, коленки сырые от молодой травки отряхнул и присел тоже, хотя и с опаской.

Я поначалу-то думал, что он садовник какой подневольный, одним словом свой брат крестьянин, по плечу его похлопываю и, на сад показывая, все «зер гуд» повторяю — хорошо мол! Честно говоря, я кроме этого «зер гуд», да «хенде хох», по-немецки и не знаю ничего, а он, фриц-то этот самый, разговорился: данке шон, мол, Гер зольдат! Данке шон! Ожил, одним словом, немчура, от страха оправился, ручками замахал прямо перед носом, да живенько так. Смех, да и только!

Схватил меня за рукав, к одной из яблонь чуть ли не силком тащит. Бегает вокруг нее, то на табличку рукой сухонькой указывает, то в грудь свою себя кулаком стучит, всем видом показывая, что сорт этот он не иначе как сам, собственной своей фрицевской персоной вывел.

Правду сказать, не поверил я по первости ему, ну хоть убей, не поверил. Слышал я, конечно, краем уха про Мичурина и опыты его, так то у нас, в Советском Союзе, а чтобы здесь, в этой занюханной Германии, да еще старикашка этот беспомощный... Замотал я головой — мол, нет тебе веры, старый фриц, фашист недобитый, а он тогда рассердился так, аж ногой топнул и вновь цап меня за рукав и уже теперь в замок волочет. Вот, наверно, умора была посмотреть со стороны: я мужик под два метра ростом, а он — тьфу, высморкаешься, так закачается, а один хрен, петушится и тащит меня за собой, словно баба моя волочит коровку нашу на общий, колхозный скотный двор.

...Замок-то он, конечно, замок, но что-то богатства особого я в нем не заметил. Может быть, именно поэтому и группа-то моя особая в поместье ехать не торопилась.

...Над камином, конечно, герб какой-то висит, с зубром на щите, да пара мечей, ржавчиной тронутых, ниже — вот, пожалуй, и вся роскошь. Зато по стенам — кругом листья да цветы сушеные под стеклышками поблескивают, да фотографии этого старикашки на фоне яблонь: то с линейкой, а то просто с яблоком в руке.

Усадил он меня за стол, рукой махнул и исчез в какой-то из боковых дверей. Я уж было подумал, что старикашка-то мой за подмогой побежал, — ан нет. Выходит он, аж согнутый весь и перекошенный от тяжелой корзины, которую тащит перед собой и смотрит на меня необычайно гордо и задорно.

Посмотрел я в корзину — а там, веришь, яблоки, да какие?! Крупные, упругие, словно из воска отлитые — и это в мае месяце! Запах по комнате так и поплыл, ну ровно на пасеке в июльский полдень.

Выбрал он несколько штук и вновь меня в сад поволок, показать где, на каком дереве какие яблоки растут. Взял я яблочко у него из рук, пальцами надвое его разломал — хотел было семечки в карман наскрести, мол, там, у себя в деревне, в России их посажу.

Увидев такое, немец мой опять что-то застрекотал, сердито головой задергал и вдруг, сделав таинственное лицо, поманил меня куда-то в глубь сада.

Я уже как-то привык к его выходкам, поэтому спорить не стал, пошел за ним, можно сказать, след в след.

В самом конце сада, где смыкались старинные каменные стены, оказался фруктовый питомник. Деревца толщиной, что ваш карандаш, гражданин начальник, торчали из земли густо, ну словно ракитник у нас по реке, но, тем не менее, возле каждой группы саженцев белела табличка.

Взял немец лопатку, к стене прислоненную, походил с видом знатока вокруг этих прутиков, да и копнул несколько, вместе с корешками и землицей своей германской.

А уж потом, когда мы с ним (каюсь) кофей пили, честно говоря, фуфло полное, он мне книгу эту свою и подписал, и документы у меня попросил посмотреть — еще помню, все время повторял аусвайс, аусвайс...

Так и получилось, гражданин начальник, что одни с войны тащили полные чемоданы барахла, часов да шмоток, а я в мешке прутики эти принес — вся деревня надо мной потешалась...

А что он там какой-то фон, да еще брат его полковник — не, я этого не знал. Я ж малограмотный, гражданин следователь.

Сидорин отложил карандаш в сторону, любовно сложил исписанные листки в стопочку и, откинувшись на стуле удовлетворенно, почти ласково посмотрел на незадачливого садовода.

— Вот видите, как славно у нас с вами беседа прошла, Ларионов. И незачем к вам и насилие-то применять. Подпишите, пожалуйста, здесь и здесь...

Ларионов повертел перед носом листки допроса, исписанные мелким, убористым почерком следователя, и, шепча себе под нос, что он, мол, печатными буквами и то хреново читает, а уж здесь..., подписал в местах, отмеченных галочками, и, наивно посмотрев в глаза следователю, спросил:

— Ну а со мной-то как? Домой-то когда?

Сидорин приподнял со стула расплющенный свой зад и, замкнув в сейфе бумаги и бланки, потянулся всем телом и, нажимая кнопку вызова конвоя, лениво и безразлично бросил:

— Ну, я не суд, конечно, но думаю, лет на десять, как там у вас, в камерах говорится «по рогам», ты уже, голубчик, наговорил...

 

...Председатель колхоза «Красная Иссеть» Быков Прокоп Титович, перечитав несколько раз официальное письмо пришедшее на имя парторга колхоза, выпил стакан молочно-мутного самогона и, на ходу разгрызая луковицу крепкими, прокуренными зубами, прихватив топор, торопливо, поскальзываясь и падая по весенней склязи, поспешил к дому Василия Ларионова, где за покосившимся забором тянулись к прозрачному уральскому небу молодые яблоньки, готовые в любой момент взорваться белым цветом.

 

Все имена и фамилии изменены. Автор.

2007 — май 2009 гг:
Здравствуй, Нюра, прощай, Нюра... И тогда он понял...Ой, да на реке, да на Тече...Бабье лето пятьдесят четвертого, или “Виновата ли я...” — Сад — Мусор вывозят в 6:00 и 18:30Брызги шампанскогоВ ожидании утраМедуза на снегу, или красные волны Черного моря

Повести и рассказы. Июнь 2009 — 2010          Рассказы. 2006 — 2007 гг.

Юмористические рассказы

Об авторе. Содержание раздела

Продажа помещений под стоматологию на улице молодежная.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com