Из серии «Невыдуманная проза» НУ И СВОЛОЧЬ ТЫ, ВЕРКА! На первом этаже старинной, сработанной еще для Екатеринбургского полка гусар казармы загорелся яркий, верхний свет. И почти сразу же за ним раздался громкий и ломкий фальцет молодого, прыщавого дневального: — Рота, подъем! В шеренгу по одному вдоль кроватей, становись! Рота, смирно! В помещение роты ворвался пожилой уже, видавший виды и прошедшие многие горячие точки еще тогда, когда про Афганистан никто еще и думать не мог, старшина — невысокий, широкий в кости мужик, мужик и по внешнему виду, и по внутреннему содержанию, жесткий, но справедливый, суровый, но отходчивый человек. Следом за ним вошли два сержанта от милиции, молодые и рослые парни. Через минуту, громко хлопнув дверью, в казарму вошел начальник центрального отделения милиции полковник Корячко, крепко держащий за руку свою дочь, великовозрастную девицу с крашеными волосами цвета спелого баклажана, известную в округе как Верка-сучка. Старшина прошелся с недовольным видом вдоль шеренги молодых, с трудом сдерживающих зевоту, не выспавшихся ребят и не громко, но очень внятно и внушительно приказал: — Все, кто вчера был в нарядах, — отбой! Человек пять радостно бросились в не успевшую остыть постель. Панцирные сетки протяжно скрипнули и умолкли под весом молодых тел. — Все, кто вчера не ходил в увольнение в город, — отбой! Несколько кроватей вновь недовольно заскрипели. — Говорите, — сердито бросил старшина полковнику Корячко и, поскрипывая начищенными до блеска сапогами, отошел в сторону. Начальник отделения, низкорослый, лысоватый, с выступающими челюстью и надбровными дугами, в каком-то неопрятном, припорошенном перхотью кителе и кривыми ногами потомственного крестьянина выпустил руку девицы, вышел на середину комнаты и зло, с придыханьем проговорил: — Вчера, в городском парке, где-то между семнадцатью и восемнадцатью часами, была цинично изнасилована гражданка Корячко Вера Николаевна. Имеются сделанное потерпевшей описание эмблемы на петличках и справка, выданная в городской военной комендатуре о том, что в это время в городском увольнении, сроком на десять часов, находились военнослужащие только вашей части. Сейчас потерпевшая попробует опознать подозреваемого в изнасиловании. Попрошу соблюдать тишину и порядок при проведении опознания. Шеренга солдат, одетая лишь в сапоги и светлые, линялые кальсоны, несколько ожила. Еще бы! Многие из ребят, не раз, и не два, пользовались любвеобильной и безотказной Веркиной натурой. Отовсюду послышались веселые, шепотом, перемешанным со смехом брошенные реплики: — Ничего себе, Верку изнасиловали!.. Да она сама кого хочешь изнасилует. И притом совершенно бесплатно... Ай да Верка, вот сучка дает... Старшина, не глядя на своих солдат, грозно напомнил: — Команды вольно я не давал! Рота дернулась, наступила полная тишина. А Верка, с сознанием своей значимости, начала неспешно осматривать лица вытянувшихся солдат. Почти каждый из них, как только она проходила мимо непроизвольно, счастливо выдыхал сдерживаемый в груди воздух. Похоже, что многие из ребят только сейчас поняли, что происходящее не шутка и теперь только от этой сволочной девицы, судя по всему, зависит, как сложится их дальнейшая судьба. Ну а та, я имею в виду конечно девицу, даже в такой ответственный момент, кокетливо улыбаясь, разглядывала солдат, словно справный крестьянин разглядывает перед покупкой лошадь. Подошла она и к ефрейтору Лямину. Природа постаралась при создании внешности этого мальчишки. Высокая, по юношески стройная фигура с выпуклой грудью и тонкой талией венчала гордо поднятая голова с темными волнистыми волосами и широко открытыми зелеными глазами. Его щеки, до сих пор не знающие бритвы, покрывал смуглый румянец, а высоко поднятые густые брови, придавали его лицу несколько удивленное и обиженное выражение. Верка, внимательно рассмотрев Лямина, ткнула ему в грудь наманикюренным пальчиком и, повернувшись к отцу, сказала, плотоядно улыбаясь: — Это он, папа! Полковник подкатил к ефрейтору и холодно спросил его, покачиваясь с пятки на носок: — Как зовут тебя, поганец? Лямин бросил взгляд на своего старшину, и громко ответил, словно бросая вызов и Верке, и своей судьбе, и этому полковнику милиции Корячко: — Гвардии ефрейтор Лямин Сергей Сергеевич. — Ох же, блядь, и выбрала насильника, — не громко, но внятно произнес старшина, багровея лицом и шеей одновременно. — Он же еще мальчик не целованный, с Дунькой, небось, и то не знаком. — С какой Дунькой? — подвинулся к нему Корячко. — С какой, какой? — зло выдохнул старшина, отвернувшись к окну.— С Кулаковой. Либо полковник не понял намека старшины на пристрастие некоторых солдат к самоудовлетворению, либо, скорее всего, ему было абсолютно наплевать на слова прапорщика. — Одевайся, — бросил он Лямину и, повернувшись к сержантам милиции, приказал: — Взять его, — а сам вместе с дочерью направился к выходу. — Я буду требовать настоящего расследования, — вслед ему, громко и зло проговорил, почти прокричал старшина. — Требуй, — безразлично и пренебрежительно ответил Корячко и покинул казарму. В камере предварительного заключения, жарко дыша прямо в лицо Сергею и окатывая того приторно-гнилостным запахом нездоровых зубов, полковник прошипел: — Либо тебе, парень, сто семнадцатая с отягчающими, сроком до семи лет, либо счастливая семья, через годик-два отдельная квартира и почти новая машина. — Но я даже не знаком с вашей дочерью, — почти плача пробормотал Лямин. — Какая сто семнадцатая, какая семья? — Счастливая я сказал, счастливая, — и, повернувшись к выходу, словно невзначай ткнул ефрейтора в развороте коленом в пах. Железная, с круглым глазком дверь протяжно скрипнула, а Сергей катался от боли по заплеванному полу, задыхаясь от бессильных слез, и громко, неумело матерился. Через две недели, когда сошли обширные кровоподтеки со всего тела, Лямин вернулся в роту, а через месяц Верка Корячко стала Верой Николаевной Ляминой. Со стороны жениха в качестве свидетеля выступал все тот же многоопытный старшина, который давно уже понял, что, если он и откажется от этой почетной миссии, Сергею от брака не отвертеться. Парень был уже сломан. На скучной, чопорной свадьбе старшина планомерно, но безрезультатно надирался дорогой посольской водкой и старыми, выдержанными более пятнадцати лет коньяками. Придя заполночь в родную казарму и подняв роту по тревоге, он, играя желваками на багровом от выпитого лице, громко выдохнул: — Если хоть одна блядь, я имею в виду, если хоть кто-нибудь из вас хотя бы раз, даже шутя, даже в пьяном виде пройдется по поводу свадьбы Лямина, или подойдет к его Верке ближе, чем на пять метров, самолично голову сверну, — и, сжав поросшие рыжеватыми волосками кулаки, неожиданно для всех и для себя расплакался. — Долбаная власть, долбаные законы, — пробормотал он и, присев на деревянный табурет возле кровати, провалился в глубокий сон. Каждую субботу к КПП подъезжала желтая милицейская машина и увозила, под сочувственные взгляды товарищей, молчаливого и как будто сразу повзрослевшего Сергея в его семейное гнездышко. К концу лета, когда Веркин живот уже заметно округлился, старшина пробил для Лямина и его супруги отпуск, она возжелала рожать у его родителей. В небольшом уральском городке Миассе Ляминых хорошо знали. Родители Сергея работали инженерами на заводе, выпускающем цемент и другие строительные материалы — одно из самых больших предприятий в городе. А живой еще дед участвовал в гражданской войне на Урале, да так и осел здесь, потеряв руку в конном, роковом для себя сражении. Родители Сергея Верку встретили, если и не как родную, но все равно достаточно тепло, тем более, что сын не словом не обмолвился о причине его скоропалительного брака. Молодым выделили большую, светлую комнату с видом на горы Ильменского заповедника, купили двуспальную кровать и новый телевизор. Одним словом, все как полагается. Сергей на робкие вопросы своей матери Людмилы Ивановны по большей части отмалчивался или обходился односложными ответами, Верка также вела себя достаточно мудро и тактично. Советовалась со свекровью об имени для будущего ребенка, или обсуждала с будущим дедом, можно ли заранее покупать детскую кроватку и куда ее лучше поставить. Отпуск пролетел быстро. Десять суток — разве это срок, и первого сентября Сергей в сопровождении жены поехал на вокзал. Прямо возле вагона, видимо проигрывая на людях где-то увиденную сцену проводов солдат в действующую, Верка повисла у Сергея на шее, горячо целовала его в щеки, оставляя жирные следы яркой, безвкусной помады и, нарочито поддерживая свой большой живот, твердила мужу на ухо: — Ты уж пиши, Сереженька. Нас с ребенком не забывай. Мы ж тебя любим... Поезд тронулся. Остановки в Миассе короткие, пассажиры иной раз мороженое купить не успевают. И лишь вскочив на решетчатую ступень вагона, Сергей внимательно посмотрел на благоверную и уже при входе в вагон грустно сказал ей: — Ну и сволочь же ты, Верка, ну и сволочь... К демобилизации ребята готовились обычно загодя. У сапог набивались набойки и подрезались на скос каблуки. К парадкам пришивались серебристые аксельбанты, а погоны и лычки на них изготавливались из бархата. Приводились в порядок фотоальбомы и значки. Лямин этой, ставшей уже как бы священной, преддемобилизационной лихорадкой не страдал, и то, было бы странно — жена, ребенок, дочке уже скоро полгода, и вдруг какие-то бирюльки... Из отдела цензуры старшине принесли письмо, адресованное Сергею от матери. Старшина прочел, порвал и бросил в нужник. Но строчки душу жгли, как будто это его, уже давно покойная мать писала. «Здравствуй, сыночек. Ну, как ты там? Скорее бы ты вернулся домой. Кто знает, может быть с твоим возвращением у нас все и наладится? Отец просил не писать, но мир не без добрых людей... Уж лучше я расскажу, чем ты услышишь от кого-нибудь другого, еще подерешься, не дай Бог. Дочка твоя, а наша внучка Леночка растет здоровенькой, молчаливой, плачет совсем мало. Отец говорит, что она на тебя похожа, я что-то этого не нахожу, скорее на Веру. Кстати о Вере. Что-то с ней происходит. Стала нам грубить, часто уходит из дома под вечер. Уже несколько раз дома не ночевала. Грудью кормить бросила, говорит, что молоко пропало, а я же вижу, вся блузка на груди сырая. Но самое страшное, сынок, пить она стала. В нашем заводском клубе ее часто видели, как она пьяная на старых плакатах спала. А как пьяная приходит домой, кричит так, что все соседи слышат, мол, дескать, могла тебя легко посадить. Господи, да за что же, сынок? Я знаю, сынок, ты на плохое не способен. До свидания, привет тебе от папы и дедушки, а дочка прикладывает к письму свой палец в шоколаде». Когда Сережка вернулся домой, Вера какое-то время терпела, крепилась, ходила с ним под ручку в кино и к озеру. Но через неделю сорвалась, домой ночевать не пришла, а позвонила откуда-то, в трубке кроме ее пьяного голоса слышались веселый мат и мужские голоса. Сергей сажал девчушку, дочку свою, в пеструю коляску и шел с ней как будто бы на прогулку, а сам заходил во все более или менее известные заведения, все Верку искал. Иной раз всю мокрую, в моче и рвоте, на чужом крыльце отыщет, под колонкой холодной водой отмоет, на плечо положит, и так через весь город... И так постоянно... Осень в том году выдалась на удивление сухая и красивая. На фоне зеленых сосен и елей золотистые березы выглядели очень контрастно, словно на школьной аппликации — просто чудо какое-то: ярко синее небо, белые, летящие стволы берез, голубые горы Вишневого перевала и сверкающее ртутью озеро. — Ребята, Верку мою не видели? — Да вроде сегодня не было... — Привет ребята, Верка не заходила? — Утром видел ее, пьяная уже в зюзю. И что ты с ней нянькаешься? Гнал бы в шею... — Ребенок у нас, Леночка... — Сергей, Серега, постой! — Сергея с Леночкой в коляске догонял знакомый парнишка — бармен из «Бригантины». — Сергей, у нас утром тусовались геологи из Челябинска. Верка твоя среди них вертелась. У Сергея почему-то голос предательски дрогнул. — Давно? А куда собирались? — Я ж говорю, утром. А идти вроде бы думали к Лосиному распадку. А там кто знает... — К распадку? — Сергей уже почти кричал. — Там же и трезвому мужику ходить опасно. Послушай, Мишка, отвези Леночку к моим, очень прошу. Мишка посопел для солидности, но все-таки взял коляску и повез ее к высокому дому, где жил Серега со своей семьей. Верку Сережа увидел еще издали. Ее тело в красном, вызывающем платье, неестественно согнутое, кто-то попытался закидать камнями и сосновыми лапами, но платье красное, хорошо заметное среди зелени... Когда Серега обмывал у родника Веркино опухшее лицо от запекшейся крови и его слезы солью обжигали ее ссадины, она еще дышала. Придя на мгновенье в себя, жена попыталась рассмеяться. Ее горячий шепот уже гнал ярко-алую кровь горлом. — Ты мне, Сереженька, сразу понравился... А любви все-таки нет, не получилось. Она дернулась, неестественно вытянулась и затихла, став почему-то очень красивой и домашней. Через весь город Сергей привычно несет тело Верки на своем плече. Несет в последний раз. 2006:
«Ну и сволочь же ты, Верка» — «Привет, грек». «Пыль в лучах солнца» — «Кто же ты, Отто Граб?» — «Песочница» — «Беги, Сашка!» — «Три письма матери» — «Не стреляйте в Бабье лето» — «Он, она и мелкий дождь» — «Сволочи» — «Кофемолка». «Никто не улыбается в метро» — «Домик, рельсы и больше ничего».
Рассказы. 2007 — 2008 гг.
Юмористические рассказы |
