ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


Об авторе. Содержание раздела

ПРИВЕТ, ГРЕК

Большая, серо-зеленая ящерица казалась ненастоящей, каким-то искусно сделанным муляжом, может быть даже из папье-маше. Ее, даже и на вид морщинистое, драконье тело выглядело теплым, спящим и удивительно мирным. Крупная, ярко-черная, с зеленым металлическим отливом муха купилась на эту кажущуюся муляжность ящерицы, присела в опасной с ней близости и начала неторопливо наводить свой обязательный марафет, потирая членистыми лапками свое, переливающееся изумрудом, мохнатое тельце. Зря. Стремительное движение языка ящерицы, почти не видимое глазом, и наивная чистюля оказалась где-то в глубине пасти ящерицы. Одно глотательное движение, и ящерица вновь застыла в ожидании очередной своей жертвы на раскаленном на полуденном солнце камне, из которых и была сложена старинная турецкая крепость Анапы.

Я еще немного понаблюдал за ящерицей, удивляясь в душе ее терпению так долго прикидываться спящей, выбил из сандалий попавший туда песок и, встав с широкого, покрытого ярко-сочным мхом можжевелового пня, отправился дальше, сквозь длинный ряд изогнутых кипарисов, к моему другу, дяде Хачатуру.

Я не могу сказать, сколько лет было этому самому дяде Хачатуру, но отчего-то я твердо знал, что если я не появлюсь, в его прохладном полуподвальчике, где он торговал только что сделанной сахарной ватой, не поболтаю с ним о том, о сем — то старый армянин жутко расстроится.

— Привет грек! — крикнет он мне, как всегда, и я точно так же, как всегда, рассмеюсь (я вообще в то время отчего-то часто смеялся), в который раз объясняя ему, что в Анапу я приехал лечиться с Урала, а уж там точно никаких греков отродясь не бывало. Да и фамилия моя самая, что ни на есть русская.

Обычно после этого он, протирал свои большие, липкие от сахара руки влажной тряпкой и, положив ладонь на мою голову, также смеясь, говорил с небольшим акцентом, но все равно понятно:

— Эх, Володя, мне ли греков не знать? У нас, в Армении, под Ереваном, есть целые поселения греков, и все дети у них — такие же, как и ты, смуглые, кудрявые, тонкие в кости, и они тоже постоянно смеются. У нас с Роксаной тоже должен был родиться сын, а как же иначе — без сына нельзя, но мы не успели, понимаешь ли, мальчик, не успели...

Обычно после этого, дядя Хачатур снимал через голову с себя большой, белый фартук, и оказывался только в одних широких штанах, через пояс которых переваливался огромный, заросший седым, курчавым волосом живот. Он вообще был весь какой-то лохматый. Лохматые плечи, лохматые спина и грудь, и даже на руках его, включая пальцы, кустились пучки волос. В жизни не видал такого заросшего человека. Но зато на голове его не сохранилось ни единого волоска, и блестящая, загорелая его лысина постоянно смешила меня своей подвижной, во время разговора, кожей на лбу и затылке.

Оставшись в штанах, этот старый армянин вывешивал на стеклянной двери своего полуподвальчика картонную табличку, где крупными, неровными буквами было выведено черным карандашом — НЭ РАБОТАЕТ, после чего ставил мятый алюминиевый чайник с гнутым носиком на маленькую электроплитку, и только потом садился на жалобно скрипевший под его большим и тяжелым телом старый, протертый венский стул и начинал свой обязательный рассказ.

— Ты знаешь Володя, Роксана была единственной дочерью у своих родителей, и они не хотели выдавать ее замуж за бедного студента-ветеринара, каким я в то время был. Война только, что закончилась, все в то время жили еще не богато, а я тем более — сирота, студент, а у них дочь — красавица...

Она, как и ты, была кудрявая, вот только у тебя глаза зеленые, а у нее, как темный янтарь, прозрачные, и как будто даже светятся...

Нет, у нас с ней были бы красивые дети. Я окончил техникум, получил распределение сюда, в колхоз под Анапу, и уговорил ее бежать со мной. Господи, да если бы я знал, чем все это закончится...

Каждый вечер мы приезжали в город, бродили вдоль берега моря, слушали шум волн и говорили, говорили... А еще я ей всегда покупал здесь, в этом подвальчике, сладкую вату, как раз у грека, она ее очень любила... Все лицо ее, губы, щеки, подбородок были после этой ваты в пудре — грек всегда посыпал вату сахарной пудрой, а тонкие, розовые пальчики Роксаны слипались от сахара. Она смеялась, а я поцелуями, губами своими снимал с ее лица эту сладкую пудру...

...Если чайник к тому времени закипал, дядя Хачатур умолкал,  заваривал себе в кружке крепкий чай, а передо мной выставлял большую, глубокую тарелку с виноградом, сизым, в блестящих капельках воды на каждой ягодке.

Он пил, обжигаясь, свой черный как деготь чай, а я, сидя на высоком табурете, уписывал твердый, вино-сладкий виноград.

— А однажды, когда Роксана сказала, что я скоро стану отцом, — продолжал армянин свою, давно уже известную мне, много раз слышанную историю, — я решил по такому поводу сводить ее в ресторан. Он и сейчас еще работает, там, на горе. Подзаняв немного денег и надев свой единственный выходной костюм, мы отправились с ней отпраздновать такое событие. Ребенок, у нас будет ребенок! Ни о чем другом я в тот час просто не мог и думать, и, наверное, оттого не обратил внимания на две новенькие черные правительственные машины, стоящие возле ресторана.

— Как тут свободно, Хачатур, — только успела сказать мне Роксана, как к ней подлетели два человека в черном и, схватив за руки, потащили ее куда-то по коридору. Я бросился за ними, но кто-то подставил мне ногу, я упал и тут же получил сильный удар по голове. Последнее, что я помню, это склонившееся надо мной мерзкое пенсне Берии, и его приказ: — Щенка выбросите в парк, а девчонку ко мне в машину, по-моему, хороша...

 

Очнулся я, наверно, через несколько часов, роса уже выпала. Какой-то прохожий вызвал карету скорой помощи, и меня увезли в больницу, где с сотрясением черепа и трещиной в лобной кости я провалялся до самой осени. Роксану я с тех пор не видел. Все, кого я ни расспрашивал о ее судьбе, узнав, что мою жену увез Берия, сразу же отводили глаза и старались поскорее от меня отделаться.

Вот так, Володя, я и остался здесь навсегда. Я выкупил у грека его подвальчик вместе с чаном для приготовления сахарной ваты, и жду, жду мою Роксану... Если она еще жива, то непременно приедет в Анапу и посетит это место, где мы каждый день покупали для нее эту самую сахарную вату. Самое страшное, что я так и не собрался с духом поехать к ее родителям и рассказать им всю правду. Они так и не знают о судьбе своей дочери.

...И как обычно, он расплачется, отвернется к стене и сгорбится, а я обязательно пообещаю ему, что как только вырасту, обязательно съезжу в Армению, в его село под Ереваном, найду родителей Роксаны и все-все им расскажу. И они поймут, и обязательно простят Хачатура...

 

Я подошел к стеклянной двери, и в прохладном сумраке увидел незнакомого человека, по-хозяйски сидевшего на любимом стуле Хачатура.

— Вы не скажете, а где дядя Хачатур? — спросил я его.

Незнакомец посмотрел на меня, отчего-то отвел виновато взгляд и, накрутив на длинную деревянную палочку большой кокон сладкой ваты, подал мне его и обронил, все все так же на меня не глядя:

— Умер старый Хачатур. Вчера после обеда умер. Люди говорили, все Роксану какую-то звал и грека... Ты, что ли, грек?

— Да, — коротко ответил я. — Грек — это я.

 

...Мне уже далеко за сорок, и мне ни разу не удалось побывать в Армении, но иногда, в минуты горького одиночества, мне чудится негромкий, грустный голос с еле заметным акцентом: — Привет, грек...

А что я ему отвечу?..

ПЫЛЬ В ЛУЧАХ СОЛНЦА

Всю ночь игривая летняя гроза щенком кувыркалась над городом. Легкие, умытые молнии лиловыми зигзагами носились среди сердитых серо-фиолетовых туч, изнутри освещая своими сполохами серебристые штрихи крупных, дождевых капель. Но с первыми лучами солнца тучи распались, осели словно пивная пена, и глубокое, неправдоподобно синее небо обрушилось на мостовую, раскололось на сотни луж и лужиц, с прохладной, чистой голубой водой...

— Берию сняли! Берию сняли! Берию сняли! — громко, но как-то безжизненно и монотонно кричала бегущая босиком, прямо по проезжей части дороги, по этим голубым и прохладным лужам, девчонка лет пятнадцати с тусклым лицом и пустыми серыми глазами с желтыми, высохшими сгустками гноя в них.

К ней, от площади наперерез, в ужасе забыв про свой свисток, бежал, громыхая сапогами по влажной брусчатой мостовой, молодой милиционер, постовой в белой гимнастерке, придерживая своей широкой пятерней фуражку на круглой, стриженой голове.

Увидев его, девочка, не меняя голоса и скорости бега, круто повернула вправо, в ближайший переулок, где высокие тополя и дома с белеющими оштукатуренными стенами заглушают звуки, и уже через некоторое время — ни шлепанья ее босых ног, ни тусклого — Берию сняли! Берию сняли! — ничего, ни единого слова и крика. Лишь по-летнему раскрытые окна на первых этажах неожиданно захлопнулись, громко и резко, словно крик этой душевнобольной девчонки и не криком был вовсе, а ветром, злобным сквозняком, способным выбить волнистые, обмытые дождем стекла.

Дородная дама с перманентом, с трудом ворочающаяся в тесном, округлом ларьке, где за стеклом выставлены фотографии всех членов политбюро, по пятнадцать копеек за пару, ломая ногти, спешит сорвать изображения опального маршала.

В сотнях квартир тысячи людей, словно в ожидании чуда, столпились возле обычных в то время черных тарелок радиотрансляции, безнадежно вслушиваясь в непроницаемое шипение глушилок, включаемых отчего-то сразу же после упоминания фамилии Берия.

Окончились первоапрельские подачки правительства своему народу. Лето 1953 года ознаменовало собой — предполагало, по крайней мере — глобальную амнистию, если уж не полную свободу для многомиллионной армии политзаключенных.

 

...— Ну и что же теперь будет? Что ты молчишь? Отвечай! — Его голос, испуганный, визгливый и высокий, постоянно срывался на крик, и тогда он, недавний выпускник аспирантуры, надежда и потенциальное светило отечественной медицины, становился похожим на обыкновенного местечкового торгаша, какими, впрочем, и были его отец и дед...

Высокий и худой, с темной всклокоченной шевелюрой, он чем-то неуловимо напоминал Светлане сверчка. Именно сверчка, которого она однажды видела в деревне под Свердловском, где жила с семьей в эвакуации почти полтора года.

— Господи, ну отчего же ты такой трус, Еремей? — лениво спросила она, томно потягиваясь всем своим любвеобильным, в складочках, телом, лишь для блезиру прикрытого чем-то полупрозрачным.

Он резко вскочил с жалобно пискнувшего дивана, с трудом отвел вечно голодный взгляд от ее, зовущей и такой доступной плоти и уже более спокойно проговорил, сбрасывая со своих острых плеч черный, лоснящийся на рукавах пиджак:

— Тебе легко говорить, это все ж таки не твоя тетя.

— Ну чего тебе бояться, милый? — ее распутные глаза, влажные и слегка навыкате, казалось, даже не просили, а приказывали Еремею как можно скорее сбросить с себя все лишнее.

— Ну пойми, кто на тебя подумает?.. На единственного племянника? Да ни в жисть... Ну даже если она и вернется? Да она как тень по квартире передвигаться станет. Вот увидишь. И уж поверь, тете твоей будет далеко не до расспросов. А если даже и спросит, ну сам посуди — кто ей хоть что-нибудь расскажет? Кто, да и о чем?

Колени ее, пухлые и матово-розовые, слегка распахнулись, совсем чуть-чуть, а Еремей, уже скинувший с себя практически всю одежду, оставшись лишь в белой, жесткой манишке, с каким-то полурычанием, полувсхлипыванием бросился в объятья своей супруги, ласково гладившей его по курчавым волосам, и равнодушно-холодным взглядом разглядывающей крупные рисунки на полинялых обоях.

— Вспомни, Еремушка, ведь она единственная была против нашей с тобой свадьбы, да и комната ее... ты же сам знаешь, южная, самая светлая. А вдруг ребеночек будет? Ну не мне ж тебе, врачу, объяснять, насколько важен свет для детского организма. Я же помню, в эвакуации, окошко в избе маленькое, слепое какое-то, на улице лето в разгаре, а у нас постельное белье вечно влажное, как в поездах.

Еремей, повозившись еще какое-то время, успокоился, вжался крупным носом в пухлую, податливую грудь Светланы, и засопел, уснув крепко и по обычаю надолго.

 

Зоя Моисеевна освободилась под осень, когда уставшие и словно усохшие за лето деревья начинают незаметно сбрасывать листья, пока еще тускло-зеленые, и немногочисленные, заранее уставшие дворники уже готовят ржавые листы железа, на которых они будут сжигать резное, осеннее золото листвы.

Ближе к обеду, когда Светлана, с одной стороны, вроде бы как встала, но с другой стороны, все еще ходит, пьет чаек и болтает по телефону в полном неглиже, раздался долгий, требовательный звонок в дверь. Набросив на пухлые плечики трофейный, купленный у спекулянтов шелковый пеньюар, она босиком подошла к двери и, не глядя в глазок, сбросила длинную посеребренную цепочку.

— Ты все ж таки сумела охмурить моего безвольного племянничка, — вместо приветствия бросила Зоя Моисеевна и, открыв дверь в свою комнату, удивленно остановилась.

Комната осталась точно такой же, как в тот вечер, пятьдесят первого, когда ее, не старую еще, хотя и незамужнюю женщину полураздетой выволокли из квартиры и, подогнав под дело врачей, увезли в холодном пульмановском вагоне на озеро Балхаш. В лагерь для политзаключенных-женщин.

Все те же шаляпинские обои, та же кровать с блестящими шарами и коллекция бабочек в коробочках на стене. И кажется, даже пыль, сверкающая в солнечных лучах, все та же...

 

Бывшую зечку восстановили в диспансере легко, без проблем. Правда, пока еще не в той должности, как до ареста, но все равно...

А через год, Зою Моисеевну, главврача и способного хирурга, пригласили в круглый дом, смотрящий всеми своими окнами на огромный монумент Ленину, предложили чай, извинились за беззаконный арест, сообщили о полной ее реабилитации и напоследок поинтересовались, а не желает ли уважаемая Зоя Моисеевна узнать имя человека, написавшего на нее донос.

Она выпила переслащенный чай, обвела взглядом обитый дубом кабинет этого высокого по должности человека и, энергично качнув головой, проговорила, негромко, но очень веско.

— Нет, конечно же, нет. Кто бы он ни был, тот человек, но пока еще в списках моих врагов он не числится... А Бог, я думаю, все равно рано или поздно покарает его... И довольно, довольно об этом...

2006-07 гг.:
Ну и сволочь же ты, Верка — Привет, грек. Пыль в лучах солнца — Кто же ты, Отто Граб?ПесочницаБеги, Сашка!Три письма материНе стреляйте в Бабье летоОн, она и мелкий дождьСволочиКофемолка. Никто не улыбается в метроРельсы, домик и больше ничегоЛистья на ступеняхЛики в огне

Повести и рассказы. Июнь 2009 — 2010          Рассказы. 2007 — май 2009:

Юмористические рассказы

Об авторе. Содержание раздела

аренда автобуса на 25

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com