ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


Об авторе. Содержание раздела

РАССКАЗЫ

КТО ЖЕ ТЫ, ОТТО ГРАБ?

— Станция Алтуфьевское шоссе, конечная, просьба освободить вагоны, — еле слышно прошелестел голос дикторши из простуженного, охрипшего динамика, и двери вагона устало разъехались.

Данила Нестеров нехотя оторвался от книжонки, которую насиловал всю долгую дорогу. Книжонку эту, без обложки и первых двадцати страниц, он подобрал возле своего подъезда, на скамейке, и целый час, сидя на жестких, словно ребра давно вымерших динозавров, пружинах вагонного кресла, пытался понять, как молодая женщина, окруженная кучей родственников и комнатных собачек, смогла небрежно раскрутить запутанное дело, которое доблестная Московская милиция занесла в графу глухарей — дело безнадежное и нераскрываемое.

Бросив чтиво на истертый дерматин, Данила вышел на полупустую, по случаю воскресного утра, станцию и нехотя побрел к выходу.

Низкое, серое небо, зацепившееся, казалось, за антенны домов, выдавливало из своего нутра нечто среднее между снегом и дождем.

Нестеров, вздохнув, поднял воротник куртки и шагнул из относительно сухого и теплого, дюралево-серого перехода на мокрый, покрытый снежным месивом асфальт.

Влажный холодный ветер бросал Даниле в лицо мокрый снег и грязные брызги из-под колес проезжающих мимо, однообразно заляпанных автомашин. Он вновь вздохнул и побрел к автобусной остановке, внутренне сожалея, что поддался уговорам супруги и поехал сюда, в эту глушь, на поиски недавно открывшегося в Москве «Блошиного рынка». Кто-то сообщил его благоверной, что там, на этом самом рынке, можно буквально за копейки купить что угодно. А ей, ну просто срочно потребовалась ручная швейная машинка.

— Зря, что ли, я на курсы швеи-мотористки записалась? — негодовала она, сбрасывая Данилу этим ранним, воскресным утром с родной и уютной постели.

За высоким бетонным забором, промокший и озябший Нестеров неожиданно для себя увидел огромный пустырь, на котором сотни и сотни людей что-то активно продавали и покупали друг у друга.

Он вначале с недоверием побрел среди разложенного на газеты старья и гордо стоящих рядом промокших и потрепанных продавцов, снисходительно усмехаясь и шутливо торгуясь, но постепенно настолько увлекся, что уже и не замечал ни холодного, сырого ветра, ни хлюпающих в сырости ног в старых ботинках.

Господи, и чего здесь только не было. Рваные веера Екатерининского периода лежали бок о бок с подборкой эротических журналов за прошлый год, а огромные оленьи рога, расположились на антикварном сундуке, оббитым потускневшими латунными раскладками. В углу под чахлыми березами расположились продавцы модной ныне деревенской утвари — деревянные прялки, пузатые, позеленевшие самовары с гнутыми боками и сотни утюгов различного вида. А книги! Книжный развал здесь был особенно богат.

Возле самого забора, почти у выхода с рынка, Данила обнаружил разложенные на потертой ,клетчатой клеенке разложенные немецкие каски и фляжки времен второй мировой.

Продавец из белорусов откровенно рассказывал всем желающим, что для более состоятельных покупателей у него есть кое-что и поинтереснее.

— Оружие, — подумал Данила, а сам уже, совершенно неожиданно для себя, нагнулся и взял с клеенки влажную, тяжелую каску.

«Otto Grab. 18 May, 1940», — прочитал он выцарапанную чем-то надпись на внутренней стороне каски.

На правом боку ее, в районе виска, виднелась небольшое отверстие с рваными, загнутыми внутрь краями.

— Интересно — подумал Нестеров, — сразу погиб этот самый Отто Граб или мучился?

Сам же Данила мучился сомнениями совсем недолго. Уже через несколько минут, опустив купленную за восемьсот рублей каску в пакет, он отправился к давно уже обнаруженному им «прилавку» с довольно богатым выбором швейных машинок.

— Данилка, — беззлобно проговорила Людмила, старательно протирая черный, лаковый бок «Зингера» ваткой, смоченной в одеколоне. — Ну скажи на милость, ну зачем ты купил эту железяку, каску эту дырявую?

— Не знаю, — откровенно ответил он, оглаживая округлые бока каски загрубевшими от раствора пальцами профессионального каменщика. — Честно говорю, не знаю. Если бы не надпись, наверно бы и не позарился... А тут вдруг стало так интересно: жил-был этот самый Отто Граб, воевал, и где-то в Белоруссии сгинул. Кто он, зачем он? Не знаю. Купил вот, и все.

Данила напялил каску на свою лопоухую, светловолосую голову, дурашливо вытянулся перед женой по стойке смирно и, коверкая русские слова на немецкий лад, приказал прыснувшей от смеха Людмиле:

— А теперь моменталь в постель, выполняйт свой супружеский долг. А кто будет плохо арбайтен, того я буду немножко вешайт.

Жена, счастливо смеясь, обняла своего ушастого фюрера, и, отдав честь, строевым шагом, сбрасывая на ходу байковый халат, отправилась в спальню.

Всю ночь Данилу мучили кошмарные сны. Окровавленные морды черных овчарок чередовались с глубокими снежными сугробами с натянутыми поверх них нитками колючей проволоки, сухой треск автоматных очередей, громкий мат, языки костров, с шипеньем поедающие лохматые еловые лапы с ярко блестевшими на них ледяными сосульками. И вой, страшный вой падающих авиационных бомб, заставляющий забывать в себе все человеческое, инстинктивно бросающий тебя лицом в колючий, жесткий, смертельно холодный снег.

Кое-как загнав парой таблеток анальгина жестокую головную боль куда-то вглубь, Нестеров ушел на работу, забыв про свою многолетнюю привычку поцеловать супругу в теплую, уютно пахнувшую макушку.

Взлохмаченная со сна, удивленная Людмила из окна своего третьего этажа тревожно смотрела, как в круговерти тяжелых, крупных снежинок, не оглядываясь и не поднимая против обыкновения лица в сторону их окон, уходил на работу ее муж. Ее родной мужик — Данила.

А Данила ее с того самого вечера изменился необыкновенно. Обычно веселый и разговорчивый, чтобы не сказать болтливый, теперь он все больше отмалчивался, стал резче и категоричнее в своих суждениях. Черты лица его странным образом заострились, под воспаленными от частых приступов бессонницы и головной боли глазами легли темные, округлые, в пол-лица, тени. А спать он и в самом деле стал очень плохо. Со страхом проснувшись среди ночи от криков мужа, Людмила в ужасе прислушивалась к шершавому его дыханию, к грубым командам на гортанном немецком языке. Но чаще всего Данила, схватившись за правый весок ладонью, с хриплым рыком и слезами катался по скомканной, мокрой от пота простыни.

Врач невропатолог, к которому обеспокоенная Людмила все ж таки умудрилась затащить Нестерова, никаких отклонений в здоровье его, на удивление отменном, не обнаружил. У нее даже сложилось мнение, что врач этот заподозрил Данилу в симуляции, в жалкой попытке поиметь больничный лист, дающий право на освобождение от работы.

В отчаянии, она с мужем вернулась домой, и в эту же ночь вновь, в страхе прижавшись спиной к спинке кровати и почти целиком спрятавшись под одеялом, смотрела, как Данилу корежила страшная головная боль, заставляющая его с хрустом выгибать позвоночник и рычать, грубо и безнадежно.

И в ту же ночь Даниле впервые приснился некто страшный и черный. Нависнув над ним своей пугающей, темной пустотой, он, брызжа в лицо Нестерову вонючей своей слюной, дико кричал:

— А где твоя саперная лопатка, ефрейтор? Унтерменш! Чтобы сегодня же, ты слышишь, дерьмо собачье, она была при тебе!

Взяв последние деньги из-под стопки глаженого белья, сложенного в шкафу, Нестеров по пути на работу, в магазине «Садоводство» купил ее, эту самую саперную лопатку. Людмила, вечером обнаружив пропажу денег, попыталась, как смогла более весело, прижимаясь горячим бедром к Даниле, спросить его об их судьбе, но, увидев какой-то нереально жестокий блеск в его обычно добрых, смешливых глазах, испуганно умолкла на полуслове.

— Почисти мне ванну, — бросил ей муж. — Вечно у тебя бардак вокруг! Не квартира, а дыра какая-то.

Со стола на пол полетели вилки и тарелки, сброшенные Нестеровым одним нервным движением руки. По светло-коричневому линолеуму, отвратительной, паукообразной кляксой растекся горячий еще гороховый суп.

— Что за мерзость ты мне приготовила? Свиней и то лучше кормят. И нечего здесь реветь. Пятнадцать минут на все, и в спальню, ублажать меня будешь...

Вытирая ладонью неподвластные ей слезы, побелевшая Людмила, часто кивая головой, опустилась на колени, чтобы собрать с пола фарфоровые осколки.

Чуть не наступив на пальцы руки ползающей, обессиленной от обиды супруги, Нестеров, не глядя на нее, вышел из кухни, хлобыстнув дверью.

В эту ночь Данила впервые избил жену. Жестоко. В кровь.

А под утро у нее случился выкидыш. Опустившись без сил на округлый край чугунной ванны, она с каким-то безразличием наблюдала, как на холодном, голубоватого кафеля полу, между ее широко расставленных, полных в икрах ног, постепенно набухая, образовалась небольшая лужица темной, почти черной крови.

Впервые в своей, доселе довольно беззаботной жизни, Людмила поняла, что она ненавидит своего мужа.

Это черный некто стал все чаще и чаще приходить к Даниле в сновидениях. И все чаще и чаще он требовал от уставшего Данилы новых покупок и новых, порой трудно объяснимых поступков.

Сбрив великолепную бородку рыжеватых волос а ля Николай II, придававшею ему довольно интеллигентный облик, Нестеров отрастил какие-то совершенно невообразимые усики щеточкой, а волосы последнее время стал упорно зализывать в челку, укладывая ее на гитлеровский манер, на бок.

Тайком от супруги он взял в банке ссуду под невообразимо большие проценты и практически все деньги спустил на покупку немецкого обмундирования Восточной кампании 41-45 годов.

 

Постепенно Данила стал известной фигурой среди Московских коллекционеров фашистской атрибутики.

На стене, там, где раньше висела их свадебная фотография, где они, такие молодые, влюбленные и счастливые, стояли в окружении родственников и друзей, теперь красовался довольно хорошо сохранившийся мундир ефрейтора СС. Начищенные кованые сапоги с торчащим из голенища, словно коричневая змея, ремнем, где на пряжке красуется надпись «С нами Бог», стояли рядом.

Людмила старалась как можно реже попадаться Даниле на глаза. Теперь на ее половине кровати, под матрасом, всегда лежал топор. От взаимного непонимания, злобы и ненависти сам воздух в квартире казался вязким и ядовитым.

— Помоги мне, Людмила! Спаси меня! Спаси, прости... — в редкие минуты просветления просил ее Нестеров, ползая у нее в ногах, обнимая ее за широкие, теплые бедра, чтобы уже через четверть часа, с трудом натянув заскорузлые кованые сапоги, загонять пинками ополоумевшую от страха и боли Людмилу под кровать, в темную и пыльную безнадегу.

Содрогаясь от рыданий, размазывая по лицу кровь из разбитых губ, она с омерзеньем вспоминала завистливые взгляды подружек ее детдомовских и их озлобленный шепот у нее за спиной.

— Повезло же Милке, москвича с квартирой охмурила. Теперь в любом случае без жилья не останется...

— Господи, Господи, Господи, — жарко шептала она, с ужасом наблюдая, как темно-бурые сапоги мужа приближались к ее панцирной защите. — Господи, да пусть же он уснет наконец! Устала же я, Господи... Ох как устала.

Кровать скрипнула, сетка округлилась и провисла. С деревянным стуком сброшенные сапоги упали возле батареи, и почти сразу же в плотной, ночной тишине раздался легкий храп Нестерова, лишь иногда прерываемый стонами и криками «HALT!»

Аккуратно, чтобы не разбудить Данилу, Людмила вытянула из-под матраса топор и наклонилась над спящим.

А Данила улыбался. Положив под щеку сложенные лодочкой кисти рук, он улыбался. И даже идиотские куцые усики его не могли испортить добрую, светлую улыбку, улыбку, которую она так любила.

Схватив с подоконника ненавистную каску, как предполагала Людмила, виновницу всех последних их с Данилой семейных бед, она опрометью кинулась во двор, вглубь гаражей, где среди зловония человеческих испражнений и пьяной блевотины, на засохшей куче бетона, она и изрубила, расплющила, искорежила, как смогла каску Отто Граба.

Вернувшись через четверть часа домой, совершенно опустошенная, и оттого, наверно, более чем обычно решительная, аккуратно приставив топор к закрытой двери в спальню, она, не разуваясь прошла на кухню и гнущимся, тупым китайским ножом перепилила туго натянутую бельевую веревку.

 

Как обычно, Данила проснулся за несколько минут до звонка будильника. Потянулся, радостно осязая свое молодое, сильное тело, недоуменно посмотрел на висевший в изголовье китель и громко крикнул:

— Милка, я уже встал!

А в окно, пробивая лучами старенький, застиранный тюль, впервые за последнее время светило яркое, чистое зимнее солнце.

2006-07 гг.:
Ну и сволочь же ты, ВеркаПривет, грек. Пыль в лучах солнца — Кто же ты, Отто Граб? — ПесочницаБеги, Сашка!Три письма материНе стреляйте в Бабье летоОн, она и мелкий дождьСволочиКофемолка. Никто не улыбается в метроРельсы, домик и больше ничегоЛистья на ступеняхЛики в огне

Повести и рассказы. Июнь 2009 — 2010          Рассказы. 2007 — май 2009:

Юмористические рассказы

Об авторе. Содержание раздела

Пластиковые окна на сходне наши услуги по ремонту пластиковых окон в сходне.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com