ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


Об авторе. Содержание раздела

РАССКАЗЫ

ИХ НЕ БЫЛО 319...

 

Женщинам, погибшим на фронтах войны,

посвящается.

 

1.

 

Разведенный спирт степлился, и старший лейтенант Сидорин (так и не научившийся пить по-хорошему), командир похоронной команды при 2-й гвардейской армии, расположившийся со своим немногочисленным подразделением в одном из наиболее уцелевших вражеских блиндажей немецкой линии обороны «Вотан», входящей в 150-километровый «Восточный Вал», с отвращением отставил недопитую кружку.

На столе, старательно сбитом из аккуратно оструганных досок, стояло два ящика из-под патронов. В одном из них, перевязанные лохматым шпагатом, виднелись стопки документов погибших при прорыве обороны противника красноармейцев и офицеров, в другом — поверх замусоленной толстой амбарной книги, навалом лежали индивидуальные солдатские медальоны.

— Товарищ старший лейтенант!

В блиндаж, с белым и рыхлым, по-бабьи невыразительным лицом, вбежал заместитель Сидорина — старшина Варакин.

— Товарищ старший лейтенант, там это... Там ужас какой-то! — зачастил старшина, вытирая короткопалой ладонью обильный пот, мутными каплями выступающий из забитых грязью пор на лице, и вдруг, заметив на столе недопитый спирт, неожиданно для офицера, да, быть может, и для себя самого, схватил кружку и, громко стуча зубами о выщербленные ее края, выпил прощально булькнувшее содержимое.

— А вы, старшина, случаем не слишком увлеклись? — поинтересовался (впрочем, довольно беззлобно) пьяненький, а через это и излишне добрый лейтенант, со старательно скрываемой неприязненностью вглядываясь в слюдянистые бельма Варакина.

— Я, как никак, ваш непосредственный начальник, а вы мало того, что влетаете без доклада и разрешения, да к тому же еще и чужую водку лакаете. Мало вам трофейных фляжек? Ладно, не дрожите так. Я не сержусь. Что там у вас? Призрак отца Гамлета? Так мы его сейчас осознанным марксистко-ленинским материализмом!.. Да по яйцам, по яйцам!..

Он икнул, прикрываясь, глуповато хихикнул и, закурив папиросу, откинулся назад, упершись спиной в добротно, с немецкой аккуратностью обшитую горбылем стену блиндажа, увешанную фотокарточками полуголых женщин.

Старшина нахмурил пшеничные свои бровки, непонимающе посмотрел на Сидорина и вытянувшись во «фронт», попытался доложить по форме.

— Товарищ старший лейтенант. Возле берега реки Молочной прямо на бруствере обнаружены бабы.

— Бабы!? — Сидорин резко поднялся и его долговязая, тонкая в кости фигура в распахнутой долгополой офицерской шинели, нависла над низкорослым коротконогим старшиной.

— Что значит бабы? Местные жительницы, что ли?

— Никак нет, товарищ старший лейтенант, непохоже чтобы местные. Скорее штрафники, вернее сказать штрафницы...

— Ведите Алексей Михайлович. Посмотрим, что это за штрафницы, — разом протрезвев, приказал лейтенант и первым вышел наружу.

Обрывки утреннего тумана все еще плавали над оборонными сооружениями фашистов, перепаханными тяжелыми танками и самоходными орудиями, многочисленными, многодневными артобстрелами и воздушными бомбардировками, цепляясь за растяжки колючей проволоки и вывороченные взрывами телеграфные столбы. Вправо и влево от блиндажа, в котором расположилась похоронная команда, змеились глубокие, местами полузасыпанные окопы, соединяющие меж собой порушенные теперь пулеметные гнезда и точки стрелков-снайперов. Искореженные орудия, и наши, и противника, напрочь сгоревшие танки, глубокие воронки от снарядов воочию доказывали, что бои под селом Чапаевкой, были тяжелые и продолжительные.

Пролысины жирного чернозема выброшенного разрывами мин, траурными кляксами расплескавшиеся по все еще зеленой, не тронутой осенью траве, отполированно блестели после недавно прошедшего ливня. Кислый запах жженого пороха, смешанный с тяжелой вонью обгоревшей плоти, казался осязаемым. Отчетливо пахло человеческими экскрементами и страхом. Даже яблочный дух заброшенных сельских садов, необычайно сильный в октябрьские погоды, не мог перебить эти с трудом переносимые миазмы.

Само село утопало в садах несколько левее от высокого берега реки, куда и направились постоянно оглядывающийся Варакин и нервно кутающийся в шинель старший лейтенант.

Уже отсюда, из небольшой низины, поросшей кустарниками дикой смородины и вишни, он со страшной, пугающей очевидностью увидел то, что так поразило старшину Варакина, наверняка уже успевшего очерстветь душой за годы, проведенные им в похоронной команде.

 

...На поросшем травой бруствере покинутых немцами окопов, последней их нитке перед рекой Молочной, в страшном, каком-то ненормальном порядке (словно застывшие по команде «смирно»), лежали погибшие, практически в упор расстрелянные из пулеметов женщины, в солдатском ношеном обмундировании, без оружия и знаков различия.

— Ох, блядь, что же они с вами наделали!? — выдохнул Сидорин и словно в каком-то религиозном экстазе упал перед погибшими на колени, механически сдирая фуражку с головы.

...Их было много, очень много, несколько сотен расстрелянных женщин и совсем молоденьких девочек. Красивых и не очень. Совершенно безоружных. И лишь у некоторых (сквозь радужную пелену слезы, невольно затуманившей взгляд), офицер заметил зажатые в безжизненных уже руках саперные лопатки.

— Ох, блядь! — простонал он вновь, не обращая внимания на стоящих рядом подчиненных, Варакина и подошедших к ним еще троих солдат, грязных и подвыпивших.

— Документы? — спросил он Варакина, поднимаясь и зло, нервно отряхивая колени и шинель.

— Никак нет!

Варакин старался не смотреть на заплаканное лицо командира.

— Ни документов, ни оружия, ни личных вещей. Вот только у одной, в кармане, рядовой Бобров обнаружил...

Он протянул Сидорину деревянный, по-видимому, самодельный гребень с выжженным увеличительным стеклом словом «Тася».

— «Тася», — медленно, по слогам прочитал Сидорин и осмотрел гребешок. — Да, лагерная работа.

Желваки на лице старшего лейтенанта заиграли и он, вернув гребень Варакину, резко повернул обратно.

— Я звонить особистам, а вы, не стойте, не стойте... Ищите. Быть может, еще где-то...

Он махнул рукой и пошел назад, высокий и сутулый от усталости.

 

 

2.

 

— ...Товарищ капитан. Докладывает старший лейтенант Сидорин. Да-да, из похоронной службы... Сегодня, буквально в трехстах метрах от бывших дислокаций левого фланга 5-й ударной армии, на бруствере оборонных сооружений вермахта обнаружены трупы более трехсот человек, женщин, расстрелянных фашистами в упор.

В связи с тем, что ни у одной из них не обнаружено ни знаков отличия, ни воинских наград, ни документов, а также оружия, я предполагаю, что это был женский штрафной батальон, принявший участие в прорыве обороны противника. С подобным мне сталкиваться еще не приходилось, и к тому же я подумал, что эти женщины, пусть косвенно, но проходили по-вашему ведомству, то я и решил, что вы подскажете, что...

...Да, коммунист.

...Да, высшее.

...Да, я понял товарищ капитан: женские штрафные батальоны никогда не принимали участия в прорыве обороны «Вотан». Так точно: захоронить в братских могилах, координаты не указывать. Да-да, лучше использовать бывшие оборонные сооружения противника... Так точно, понял: о выполнении доложить, документально не отражать.
До свидания товарищ капитан.

 

...Тяжелая телефонная трубка выскользнула из вспотевшей руки старшего лейтенанта.

— Ох, девочки, девочки...

Он, словно в тупом оцепенении закачался на облезлом венском стуле, невесть откуда взявшемся в этом вражеском блиндаже.

— Как же такое возможно? Вы еще остыть то хорошенько не успели, а от вас уже все кому надо и не надо открестились. Война еще идет вовсю, и одному Богу известно, сколько еще идти будет, а про вас уже позабыли... А что будет потом? Через двадцать, тридцать лет? Кто вспомнит? Кто поверит? Да и кому верить то?!

— ...Варакин.

Лицо лейтенанта (пьющего редко и неумело) подернулось нездоровой белизной с яркими пятнами пьяного румянца на заросших щетиной скулах. Сквозь залапанные, выпуклые стекла очков — взгляд тусклый, безжизненно-туповатый. В уголках растрескавшихся губ, скопилось что-то белое, неопрятное.

— Варакин. Всех женщин захоронить в общих могилах. Воронки не использовать. Лучше блиндажи и окопы. Поверх захоронений — дерн. На все дается не более десяти часов.

— Да, еще...

Сидорин, уцепившись за рукав Варакина, попытался выпрямиться, но только неестественно изогнулся животом вперед и, противно рассмеявшись дробным, нетрезвым смешком, старательно и чрезвычайно педантично застегнул шинель на все пуговицы, после чего, приблизив влажные губы к уху старшины, громко и горячо выдохнул:

— Кстати, там, — тонкий изогнутый палец уперся в низкое, затянутое тучами украинское небо, — очень рекомендовали не распространяться...

Последнее слово далось офицеру относительно трудно. Он постоял некоторое время, покачиваясь, помолчал, да и побрел себе, часто спотыкаясь и падая.

— Запомни, Варакин…

Старший лейтенант, стоя перед входом в свой блиндаж, обернулся, сложил ладони рупором и громко, как только смог, крикнул:

— Запомни, Варакин, кто бы тебя ни спрашивал, знай одно: не было этих женщин. Не было и все! Не-бы-ло!!!

— Да понял я, лейтенант. Понял. Как не понять. Особисты хвоста накрутили, да еще, небось, по партийной линии припугнули... Вот ты и обоссался... В чем, чем, а в этом они мастера... Как воевать, или же трупы раздувшиеся закапывать, так их хрен с фонарем отыщешь, а как предписания сверху отпускать, так они первые! — буркнул многоопытный Варакин и, забросив на плечо лопату с отполированным до антрацитного блеска черенком, направился к остальным бойцам.

В левой руке старшина бережно нес выданный щедрым от собственной пьяни Сидориным котелок чистого спирта.

 

 

3.

 

В вагоне, несмотря на осень, было довольно тепло, если не сказать жарко.

Пахло дешевым, дегтярным мылом, давно немытым женским телом, портянками. Под округлым, вагонным потолком, где слоями колыхался тягучий, молочно-сизый махорочный дым, на натянутых между верхними нарами веревках сохло плохо простиранное, не прополосканное белье. Всю дальнюю, противоположную от широких, откатывающихся дверей стену вагона, занимали грубо сколоченные, двухъярусные нары, для блезиру застеленные бумазейными, синевато-линялыми одеялами, под которыми явно угадывались слежавшиеся, набитые соломой матрасы. На нарах, отчаянно потея, почти впритирку друг к другу лежали женщины. Много, много женщин и совсем еще молоденьких девушек. Возле торцевой стены вагона, на застеленной замусоленной газеткой погашенной буржуйке, черневшей в углу, под высоким и небольшим, старательно зарешетчатым окном, несколько молодых, полураздетых девиц (явно из блатных), играли в секу, не на деньги, и от того скучно и без азарта.

Вагон, битком забитый заключенными женщинами, к составу прицепили где-то под Бугульмой, прицепили в самом хвосте, и от ого все последующие сутки арестантский вагон безбожно трясло и бросало из стороны в сторону. За стенкой, в конце вагона, на открытой площадке кондуктора сидел охранник, похоже из деревенских, и час за часом под расстроенную тальянку разучивал по бумажке грустную песню, слова которой иной раз заглушали стук колес и далекие гудки встречных паровозов.

 

«Мы из дома писем крылатых,

Вспоминая девушек знакомых.

Это ничего, что мы солдаты,

Далеко оторваны от дома.

 

Наши синеглазые подруги,

За письмом сидят наверно тоже.

Это ничего, что мы в разлуке,

Встреча будет нам еще дороже.

 

Тишину в сраженьях мы не ищем,

Мы не ищем отдыха на марше.

Это ничего, что мы, дружище,

За войну немного стали старше...»

 

— Да японский городовой! — взорвалась неожиданно одна из картежниц, с незажившей наколкой на правом предплечье в виде опутанной колючей проволокой шипастой розы и каллиграфически выполненной надписью под ней — «тохис», что означает (для тех, кто понимает, конечно): ты очень хорош и славен...

— Это он-то тишину в сраженьях не ищет? Козел, вертухайская морда! Небось, ни одного фашиста живьем и не видел... Вояка хренов!

Она бросила самодельные карты и, подбежав к дощатой стене, громко и требовательно забарабанила по ней кулаками и ногами.

— Ну ты, Ваня! Ты хотя бы мотив иногда меняй для разнообразия. Пентюх царя небесного...

За стеной, раздался радостный и счастливый смех вертухая, которого, быть может, и в самом деле звали Ваней.

— Это опять ты, Нинель? И все тебе неймется... Вот подожди, через пару часов к Рязани подъедем, и я вам, уголовные ваши души, вместо воды и прогулки до ветру шмон в вагоне устрою по полной программе... Думаете, я не знаю, что вы новую колоду нарисовали?

За стеной вновь коротко хохотнули, и опять послышались слова опостылевшей песни...

 

«Снова будет небо голубое,

Снова будут в парках карусели,

Это ничего что мы с тобою

Вовремя жениться не успели...»

 

— Карусэли... — презрительно, хотя и значительно тише, бросила Нинель и нарочито зевая, вновь вернулась к своим картам.

— Ну и духота, — протянула ее товарка по карточной партии и рывком стащила с себя бюстгальтер-самострок, откуда на пол выпала, надо полагать, в свое время запрятанная и забытая ею карта — туз пик.

— Ну, ты и ворона, Анастасия! — рассмеялась Нинель в голос, разглядывая чернеющую на полу улику.

— В кои веки лба умудрилась зажулить, и то просрала... Тоже мне, игруля.

Она шутливо отвесила Клавке звонкий щелчок по лбу и громко крикнула, обращаясь к женщинам, лежавшим на нарах:

— Эй, вы, троцкистки, шпионки немецкие, мать вашу... Кто хочет в секу на лифчик сыграть, а то мой совсем сопрел?

Одни не обратили на ее провокационные призывы внимания, а другие, судя по всему, арестованные в свое время по 58-й статье, недовольно зашевелились и заворочались на своих местах.

— Эй, ты, профура!

Сверху легко спрыгнула высокая, подвижная, мускулистая молодая женщина с удивительными продолговатыми зелеными глазами на матовом, загорелом лице.

— Еще раз ты, дрянь подзаборная, назовешь хоть кого-то из нас иначе, как по имени или хотя бы фамилии, я тебя, воровка позорная, так изувечу, что все три месяца штрафбата, положенные тебе по указу Наркома обороны СССР И.В.Сталина от 28 июля 1942 года, ты, Нина Ивановна Худякова, или если угодно Нинель, сможешь только по-пластунски ползать. И, уж конечно. ни о каком сокращении срока и зачетах речи быть не может.

— Ишь ты?! — несколько испугавшись, но старательно скрывая свой испуг, рассмеялась Худякова. — Никак весь советский спорт в вашем лице, дорогая вы наша Герасимова, на защиту врагов народа выступил? Или вас, заслуженная вы наша легкоатлетка, кто-то над нами, сирыми, уже начальничком поставил? Ась?

Уголовница, нащупывая что-то в кармане лагерных штанов, слегка пригнувшись, испытующе вглядывалась в лицо зеленоглазой, словно готовясь к неожиданному прыжку.

— Стой ровно, Нина...

Спортсменка бесстрашно отвернулась нее и, подтянувшись, одним неуловимым движением своего натренированного тела, играючи вернулась на свое место на верхних нарах.

— Кстати сказать, ты угадала, Нина. Как только прибудем в расположение части, я становлюсь твоим лейтенантом, начальничком значит... Так что пыл свой ты бы лучше для фашистов поберегла..., девонька.

— Нет, ну что за блядство!?

Нинель заметалась вдоль нар, по-блатному, на слегка присогнутых, расслабленных ногах.

— Меня, на Бутырском замке каждый сторожевой пес знает, а в этом долбаном вагоне приходится под политических подстраиваться... Да ни в жисть!

— Да куда ты денешься, девочка?

Полная странной для заключенных нездоровой полнотой, женщина уже за сорок, кряхтя, встала, подошла к бачку с парашей и присела над ним, старательно прикрываясь застиранной тюремной юбкой.

— Это в Перми вас, уголовниц было больше, да и кум, начальник зоны? на вас ставку делал, вот вы там и верховодили. А здесь милая, тебе не Пермь, и даже не «Алжир», а вагон, и здесь, в вагоне то бишь, вас блатных, от силы с пяток наберется, и всех начальников-заступников — вот только разве Вася, что песенку за стенкой разучивает. Так что ты, Нина, подумай... Опускать вас, конечно, никто не станет, но рыпаться, право же, не резон, я думаю... Девочки сейчас обозлены, могут и зубы повыбивать... Это я тебе как военврач, бывший майор медслужбы, говорю.

..............................................................................

Окончание

Записаться в детский сад через интернет просмотр номера очереди в детский сад. . Заказать пиццу в ижевске - где лучше заказать пиццу в ижевске izhevsk.soho.menu.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com