ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Владимир БОРИСОВ


ИХ НЕ БЫЛО 319...

Окончание. Начало здесь.

 

........................................................................

Она вернулась на свое место, и в вагоне повисла напряженная тишина, разбавленная стуком колес и кашлем курильщиц.

— Господи, какие же вы все, девочки, наивные.

С нижних нар поднялась необычайной красоты женщина. Темные как смоль волосы ее, густые и блестящие, оттеняли высокую шею и впалые щеки, смуглая матовость которых обычно сразу же привлекала к себе внимание как лагерного начальства любого ранга, от последнего самого задроченного вертухая и заканчивая начальником зоны, так и мужеподобных женщин-лесбиянок, встречающихся на уголовных и политических этапах. И в дикции ее, и во внешнем облике присутствовало нечто такое, что указывало на ее принадлежность к высшей советской знати Кавказа, скорее всего Грузии...

Подойдя к зарешеченному окну, она села на корточки, особым, распространенным в тюрьмах и лагерях манером закурила и, шумно выдыхая дым вверх, продолжила, ни к кому особо не обращаясь.

— И охота вам, девочки, по пустякам спорить: блатные — политические, начальники — подчиненные. Все это шелуха, право слово. Нам бы в живых все эти три месяца каким нибудь чудом остаться, и то слава тебе Господи... А вы: рядовой, лейтенант... Смею вас уверить, никто из нас, как уголовниц, так и политических, никогда, ни под каким видом не получит не то что офицерских знаков различия, но и сержантских. В частях на все эти должности есть свои, проверенные кадры — как минимум члены ВКП(б), а скорее всего — коммунисты и сотрудники НКГБ одновременно...

Спортсменка на нарах заворочалась, явно пытаясь возразить, но черноволосая красавица опередила ее:

— Вам, наверное, когда вы прошение писали, подобные россказни начальник по режиму плел... Но вы только подумайте, подруженьки, это он там в тайге, допустим, полковник и его слово имеет вес, но на фронте, на передовой, любой лейтенант из боевых, да что там лейтенант, ефрейтор его не задумываясь особо куда подальше пошлет, и будет прав...

К грузинке подошла Нинель и, взглядом попросив докурить, села напротив.

— А не слишком ли вы, мадам княгиня, хорошо осведомлены для обычной заключенной? Сдается мне, что вы с кумом снюхались. И когда успели? Ась?

— Посиди с мое, Ниночка, и не такой осведомленной станешь. Это во-первых. А во-вторых, надо говорить не княгиня, а княжна... Чуешь разницу, девчоночка?

Княжна сплюнула под ноги Нинель и улыбнулась.

Вот только улыбка ее была подпорчена черными провалами голых десен и острыми осколками поломанных зубов...

— Посиди с мое...

Княжна вернулась к себе и легла на живот, уткнувшись лицом в расплющенный тюфяк.

Паровоз заметно сбавил скорость, а вскоре и вовсе остановился...

— Рязань.

Закопошился с накидным крючком охранник, дверь слегка отъехала на проржавелых роликах, и в вагон хлынул осенний, золотой свет.

 

4.

 

Охранник, грубо выструганный увалень под два метра ростом, рябой и пыльно-рыжий, в коротковатой шинели, туго стянутой солдатским ремнем чуть ли не подмышками, казался необычайно неповоротливым и туповатым, но вот псина, расположившаяся у его ног, выглядела совсем иначе. Огромный метис, помесь овчарки с волком, почти черный кобель-трехлеток полулежал, презрительно улыбаясь во всю свою собачью пасть. Шершавый, темно-розовый язык, не умещался, казалось, во рту и переливался через частокол сахарно-белых, необычайно больших зубов. Собака как будто даже дремала, но во взгляде ее изредка приоткрываемых, медово-янтарных глаз светился азарт охотника и отчаянная злоба на извечного врага волка — человека.

Пес этот казался туго скрученной пружиной, в любой момент способной развернуться и со страшной силой броситься на любого человека в арестантской, казенной робе, который бы попытался нарушить установленный кем-то, неизвестным для собаки, закон. Закон для сторожевого пса.

— Рязань, бабоньки! — весело повторил вертухай, широко раздвигая двери. — Здесь простоим часов шесть, не меньше. Так что успеете нагуляться и пожрать, если о вас, конечно, не забудут...

Он рассмеялся и, отстегнув поводок от блеснувшего стальными шипами ошейника собаки, приказал ей коротко и весомо:

— Сидеть!

После чего, приставив к вагону небольшую, сваренную из металлического уголка лесенку, извлек из внутреннего кармана шинели список этапируемых, мятый и замызганный, и произнес давно заученную, наверняка многократно повторяемую фразу:

— На прогулку выходить по одному. Прогулка пять минут в сопровождении вооруженного охранника. Попытка к бегству пресекается огнем на поражение. Вызываю по списку:

— Алферова — статья 58, пункт-8. Приготовиться Биагули, статья 58, пункты 10 и 11.

Полная врачиха неловко спустилась по лестнице и, словно не веря, что под ее ногами не вечно дергающийся, неверный пол в вагоне, а твердый асфальт, пару раз подпрыгнула на месте, под легкий смешок Васи-вертухая. Собака посмотрела на женщину умными глазами и вновь сосредоточилась на дверях вагона. Бывшая военврач прошлась несколько раз в сопровождении охранника по перрону, вернее, тупиковой его части, с одной стороны огороженной углом бетонного забора, с колючкой поверх него; с другой возвышался кирпичный остов полуразрушенной водонапорной башни, торчащий словно осколок гигантского зуба на фоне удивительно чистого осеннего неба.

— Василий, — обратилась она к скучающему охраннику, невольно оглянувшись на свой вагон. — Голубчик, сбрось письмо в почтовый ящик, а я тебе за это золотую фиксу дам.

Она пальцем оттянула уголок рта, чтобы он и в самом деле смог посмотреть на тускло блеснувший золотой зуб.

— Вообще-то не положено, — начал было мужик, но крестьянская хватка в нем явно взяла верх, и Алферова, поморщившись, с усилием раскачала, а после и вынула осклизлую, дурно пахнувшую золотинку.

Вася обтер фиксу о полу шинели и, приоткрыв карман, бросил недовольно:

— Суй, что-ли, сучка хитрожопая.

Женщина всунула ему в карман, надо полагать, заведомо написанное письмо и пробормотала радостно и торопливо.

— Там, молодой человек, уже и адрес написан, и марочка есть... Вам только в ящик сбросить... Уж постарайтесь.

— Не боись, сброшу, — покровительственно проговорил охранник и ленивым движением автомата направил женщину к вагону. — Биагули, статья 58, пункты 10 и 11. Приготовиться Варакиной, статьи 159 и 162.

Грузинка помогла Алферовой подняться в вагон, а сама легко, минуя лесенку, спрыгнула на пустынный перрон.

Пес посмотрел на княжну с непонятным своим собачьим интересом и даже соизволил слегка обнажить боковые, часто посаженные зубы.

— Но-но, собачка, успокойся, — засмеялась она, всем телом потягиваясь и поплотнее запахивая на своей точеной фигурке арестантский бушлат.

Всю свою прогулку, все время, что отвел ей откровенно любующийся грузинкой охранник, Биагули просидела на краю перрона возле чахлого кустика сизой полыни. Растерев между пальцами очередной листик чернобыля, она вдыхала его терпкий, пьяняще-манящий куда-то запах и плакала. Тихо и беззвучно, опустив голову с иссиня-черными волосами на перекрещенные, бледные, бессильные руки с тонкими, полупрозрачными пальцами. Из вагона слёз ее, конечно, никто не видел, но на удивление сентиментальный Василий, неуклюже -угловатый, тихонько и робко трогал ее за дрожащее плечо и повторял, обиженно шмыгая курносым своим носом:

— Ну что вы!? Ну не надо... Не положено плакать... Честно-честно не положено.

Княжна, подняв на сердобольного парня черные, заплаканные глаза и, наскоро вытерев слезы, вернулась в вагон, притихшая и уставшая.

 

Варакиной, осужденной по двум уголовным статьям за кражу и разбой, оказалась та самая неудачливая в картах Анастасия, набросившая порыжевшую телогрейку на голое тело. Пройдясь наскоро по перрону, и курнув сигаретку, она, приоткрывая на манер крыльев свою телогрейку, обнажала полную, вислую грудь с темными пятаками сосков. Выстукивая ботинками-говнодавами чечетку по пыльному асфальту и покачивая плечами, она шутливо приставала к вертухаю, прижимала его к вагону. И хотя все ее движения отдавали шутовской пустотой, в карамельных коричневых глазах вспыхивали откровенно блядские всполохи, соски набухли, а губы, слегка тронутые вазелином для блеска, нервно подрагивали и шевелились в беззвучном, похабно-пошлом мате.

— Все. Варакина, в вагон. Хватит. Вас еще кормить надо... Пошла, пошла, говорю, не задерживай. Не то кобеля свистну, гадом буду свистну. Додергаешься у меня, бляха муха, как пить дать, доиграешься!

 

5.

 

...Кухня отыскала арестантский вагон только глубокой ночью, меньше чем за час до его отъезда со станции Рязань.

Неизвестно, кто, что и где попутал, и точно так же неизвестно, как умудрилась подъехать, протиснуться к вагону полевая кухня с большим котлом, ящиком для дров и сухопарым, похожим на снулого леща поваром в заляпанном, некогда белом колпаке и халате. Но факт есть факт: под блеклыми рязанскими звездами, под размытым намеком на млечный путь, часам к двум пополуночи, на росистом черном асфальте, почти впритирку к вагону, элегантно согнув переднюю ногу, уже стояла худосочная лошадь-доходяга, а к оглоблям вместо телеги была приторочена полевая кухня на резиновом ходу. Кобылка с грустными глазами под стриженной челкой-гривой, со странной периодичностью приподнимала богатый белесый хвост и выдавливала из себя теплые, исходящие вонючим паром шары навоза. Потом она, казалось, задремала, а неугомонный повар, в недоумении обежав весь перрон в поисках остальных арестантских вагонов, ожидающих кормежки, в конце концов махнул рукой, отметил что-то в свернутой трубкой тетради, и начал щедрым черпаком раздавать подходившим по очереди женщинам твердую, слежавшуюся перловку с крупными кусками переваренной конины.

— Ну ни хрена себе пайки! — восхищенно прокричала набитым ртом Нинель и, наскоро проглотив «гуляш», поспешила за добавкой.

Вертухай укоризненно покачал своей рыжеволосой башкой, но тем не менее тарелку повару передал, и тот, приоткрыв крышку котла и заглянув вовнутрь, громко крикнул, отчаянно спеша и глотая буквы на уральский манер.

— Эй, девахи, подходи организованно за добавкой. Каши еще с ведро осталось.

Сытно рыгнув, Худякова тщательно вытерла ложку о тонкую свою майку и, закурив, села на корточки вблизи двери, сбрасывая пепел на пропахшую мазутом траву и лениво поглядывая на товарок.

Женщины ели молча, рассевшись на нижних нарах (страшно похожие на рассевшихся в ряд больших ворон, клюющих по обыкновению своему падаль), ели, с трудом пережевывая жесткую конину, запивали кашу жиденьким, но горячим чаем, постепенно отогреваясь душой и как-то само собой забывая, пусть на время, пусть на час, о нелегкой своей судьбе, судьбе зэчки. Забывали они и о вертухае, вооруженном и не шибко умном, способном по излишнему своему усердию и из автомата зашмолять, и о псе, сидевшем, словно изваяние, слева от выхода из вагона, и о взгрустнувшем отчего-то поваре, черпаком на длинной ручке со скрежетом шарившим по дну котла, и о том, что скоро они, вместе с арестантками из других вагонов, бросятся на врага, зубами и голыми руками вырывая у него право на жизнь, право на победу, право на смерть с чистой совестью и чистыми документами...

 

Сидит Сталин на суку,

Гложет конскую ногу.

Ах какая гадина,

Советская говядина!

 

вдруг пропела сытая Нинель и щелчком ногтя выбросила окурок в окружающую ночь.

— Ах ты сука! Лярва позорная! Ты чье имя полоскать решилась? Сталина? — взбеленился отчего-то вдруг Василий. Он сорвал с плеча автомат и с лязгом послал патрон в патронник. — Да я сейчас тебя и всех твоих подруг тут же, у вагона, именем страны и закона...

Охранник вскочил в вагон и левой рукой, за волосы оттолкнул проштрафившуюся уголовницу.

— Убью падаль!

Женщины с визгом шарахнулись, и только толстуха Алферова неожиданно быстро для своей комплекции появилась перед ослепшим от ярости мужиком.

— Да что же ты, Василий, разбушевался-то так? Сам знаешь, не со зла она это, просто по глупости... Дура она, Вася. Как есть дура. Ну что с нее взять? Обыкновенная форточница... А ты, Васенька, плюнь на нее, плюнь. А мы здесь ее уж сами опрессуем как полагается. Плюнь, Вася.

Она дрожащей рукой приобняла парня за талию и мало-помалу подталкивала его к выходу.

Вертухай вытер шапкой крупный, прозрачный пот с дергающихся рябых щек и, сплюнув на дощатый пол, спрыгнул на перрон. Кобель, напрягшийся было, успокоился и вновь растянулся на прохладном асфальте.

C противным лязгом дверь вернулась на место, и сквозь нее женщины услышали удаляющийся голос Василия:

— Нет, ну что за херня, чем с ними лучше, тем они...

А через четверть часа поезд тронулся и ехал еще долго, многие сутки вперед, на запад, пропуская спецсоставы, груженные техникой и покамест еще живой боевой силой...

 

6.

 

— Ну вот, бабоньки, и все. Приехали! — громко и радостно прокричал опухший ото сна и многодневного пьянства (а что еще делать в долгой, нудной дороге?) Василий.

Он откатил двери во всю ширь и радостно закончил:

— А вас тут, оказывается, уже ждут...

И правда, вдоль железнодорожного полотна стояли в ряд открытые грузовые машины с деревянными, крашенными зеленью бортами.

Меж машин цепью стояли вооруженные автоматами солдаты с исходящими лаем собаками на коротких поводках.

Вечерело. С однородно-серого неба сыпал мелкий, прохладный дождь. В свете прожекторов, направленных на состав, капли его казались стремительными и необычайно чистыми.

К вагону неторопливо подошел молоденький, прыщеватый лейтенант и, взяв у старательно дышащего в сторону Василия список этапируемых, излишне громко крикнул, всматриваясь в темень вагона:

— Всем, кого назову, выходить с вещами, становиться на колени, руки за голову. Шаг вправо, шаг влево считается попыткой к побегу. Охрана получила приказ стрелять на поражение. Уяснили? Поехали...

— Алферова — статья 58, пункт-8.

Полная военврач привычно заспешила к выходу, вперив вопросительно взгляд в лицо Василия.

— Сбросил, сбросил я, — шепнул он ей на прощание. — Еще в Москве сбросил. Не сумлевайся.

— Биагули, статья 58, пункты 10 и 11...

— Варакина, статья 159 и 162.

 

Примерно час спустя обжитой, ставший как будто бы даже родным для этих женщин вагон опустел. Состав, поспешно подталкиваемый тревожно сигналящим кому-то и зачем-то паровозом, тронулся и вскоре растворился в дождливых сумерках.

И только ртутью сверкающие в далеких зарницах рельсы, казалось, еще необъяснимо связывали этих женщин с домом, родиной и, пусть неудачной, но все-таки мирной жизнью.

 

7.

 

— Да вы что, товарищ капитан, смеетесь? Опять баб мне прислали. Да у меня еще вчерашние не кормленные... Что я с ними делать то буду? Где расположу?

— Не дергайся, Курбатов. И стань передо мной ровно. Ты лейтенант или кто? Вот и не забывайся. Задача у тебя простенькая, детская, можно сказать, задача. Тебе нужно всех этих женщин, сегодня, сейчас же отвести в расположение 2-й гвардейской армии, вон к тому холму.

Чахоточного вида капитан ткнул пальцем куда-то в беспросветную темень...

— Тут ошибиться сложно. Справа наши, слева немцы. Там еще речка протекает, Молочная прозывается. А повдоль речушки этой Чапаевка расположилась. Поселок, значит. Твое дело — только довести их до расположения наших. Там сдашь по списку, и опять сюда. К обеду вернешься. А баб твоих я уже проинструктировал. Их сейчас старшина наскоро переоденет и в путь.

— Слушаюсь, товарищ капитан.

Широколицый Курбатов неумело отдал честь и, переваливаясь с ноги на ногу, направился к хозчасти.

— С кем служу, мать твою, с кем воюю...

Капитан сплюнул и, откинув плащ-палатку, заменяющую дверь в землянку, шумно высморкался.

 

...Робкий рассвет задрожал над колонной устало шагающих женщин.

— Подтянуться! Шире шаг! — повеселевшим голосом приказал женщинам-штрафницам Курбатов, и слегка посомневавшись, повел своих подопечных заметно левее, в сторону курившейся плотным паром реки.

— Вон! Вон уже наши!

Он помахал кому-то рукой и торопливо выцарапал из новенького планшета свернутые в трубку листки — поименные списки...

 

...Обер-ефрейтор Отто Грильборцер свернул пропитанную никотином бумажку и морщась прикурил эрзац сигаретку. Письмо невесте опять не удалось дописать — вдоль окопов к нему направился унтер-офицер Райценштейн. Плотоядно ухмыляясь, он уже хотел было что-то высказать Отто, как всегда язвительное и гнусное, но в этот миг что-то привлекло его внимание.

Грильборцер проследил за ошарашенным взглядом командира и только сейчас заметил, что практически напротив его пулеметного гнезда появился русский офицер, размахивающий чем-то (господи, неужели граната!?), и колонна солдат, устало поднимающаяся на бруствер справа и слева.

— Стреляй! Стреляй, Отто! — закричал унтер-офицер, прикрывая голову растопыренными пальцами, в ужасе падая на дно окопов.

 

— Ты куда нас завел!? Татарская твоя рожа! — завизжала ощетинившаяся Нинель и ринулась прочь от пулемета. Но ее спину, облаченную в не по росту подогнанную, стиранную-перестиранную солдатскую гимнастерку, уже прошил не успевший набрать скорость свинец пулеметных пуль.

...И хоть был Грильборцер, наверное, самым плохим пулеметчиком из всех, прикомандированных к военсоставу немцев, обороняющих 150-километровый «Восточный Вал», но и он в течение нескольких минут смог положить несколько сот безоружных, растерявшихся женщин.

 

Плотно свернутая, пропитанная никотином бумага все еще тлела, потрескивая на дне окопа, а для этих женщин в годах и совсем еще молоденьких девочек, так и не успевших вкусить самую обыкновенную, без шмонов и карцеров, доносов и побоев, пересылок и редких свиданий с родными жизнь, все уже закончилось.

Повести и рассказы. Июнь 2009-11
Белые голуби ефрейтора ЛяминаЯ, Sarcle...Зона отчужденияИ снова... — Их не было 319 — Побег
И снова осень, или Пляска рыжего коня

Рассказы. 2007 — май 2009:         Рассказы. 2006 — 2007 гг.          Юмористические рассказы

Об авторе. Содержание раздела

Источник: http://pokemongo-go.ru/

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com