Черное молоко (колыбельная) ... я буду спать, когда ты не — проснешься. Когда ты... не... я — буду. Засыпай. .............................................. Я — стигмат ... ... ... ..на любимой седой груди. .............................................. Смуглой родинкой на молочном плече горы — Дом в пасхальном миндально-персиковом дыму. У фонтана субтильный ониксовый амур Ускользающим отраженьем тревожит рыб. Этот дом я ношу под сердцем. Парад-Алле Птиц над влажными пролежнями проталин... сплин... Я поила тебя росой миллиарды лет, Чтобы ты расцвел на Ивана Купалу... спи. Твои волосы пахнут морем. Издалека Все идешь... беспомощен след на сыром песке. Истекая нектаром черного молока, Восхитительно тает на розовом языке Ночь — владычица суицида. Страстной четверг... Что за прибыль — желать сошедшую со стены? Я ищу тебя на рассвете в сырой траве. Ты меня неистово тащишь из глубины. Кверху брюхом — всплываю (здравствуй, ну вот и я), Самой хрупкой и беззащитной из субмарин. Мокрым блеском в потемках лунная чешуя Затмевает сияньем кроткие фонари. Ну к чему тебе полоумная «Леди Бомж»? Корчишь всё из себя спасителя, Анти-Бог, На ладони, вглядись получше — истлел чертеж, И собака скулит под окнами. Чтоб ей сдох... Я хочу тебя так, что в пору бы... умереть, Источившейся миррой кануть под образа, Захлебнувшись одной из темных Гиперборей, Где так светел знакомый с детства морской вокзал. Вздох фисташковой палубы... жалобный всхлип ли... стон... Волн, истерших колени в кровь о шершавый мол... Спи, мой мальчик, мой обреченный Наполеон, Мы не молоды... мы не молоды... мы не мо... Приходи ко мне под иконы... под облака... Под крещендо облитых потом, сутулых спин. Я налью тебе крынку черного молока. Я убью тебя прежде, чем... а пока — спи. За бедой, за водой, не пО воду... За бедой, за водой, не пО воду, Не оглядываясь, пойду, Как однажды с тобой, без повода, У апреля на поводу, На ходу, дробя босоножками Отпечатки лунных морей, Между стройными цветоножками Одуванчиков — фонарей, Наступая теням на бороды, Расплетая улиц ремни, В парк, дышавший свежо и молодо... К темным водам, в мурашках холода, Принесенные в жертву городу, Сиротливо жались огни, И казалось, что недалече, У Вестминстера за спиной, В чьих-то ласковых пальцах свечи Тонко плавились, по одной, Истекая воском, друг к другу Припадали, как к «Отче наш», Уносились мечтами к югу, За дремавший вдали Ла-Манш, Пред иконой ночного Лондона Обмирали у алтарей, Не жалея о том, что отдано... Ветер — вечный архиерей, К берегам, возлюбившим Тауэр, Гнал распутные облака. Ночь, по-вдовьи кутаясь в траур, Прижимала к груди... века. А над Темзой, хмельной от ландышей, Неуклюжий, слегка смешной, Горько грезил месяц — Карандышев Бесприданницей — тишиной. Икоро-балычное от КАСПРЫБЛЕНЫ Запах пива и воблы смешался с дыханьем черешен. Тело стерляди выгнуло спину и спиннинг в дугу. Чья-то песня зовет тех, кто нежен, прекрасен и грешен, Тех, кто ждет — не дождется на дальнем, на том берегу. Серебристая вобла гирляндой свисает с балкона. Пусть с недельку повялится, после уложим в чулан. За сутулой спиной повидавшего лиха понтона Чей-то трактор грустит, а хозяин, как водится, пьян. Все колдую над вспоротым брюхом несчастной стерлядки, Пробиваю икру, улыбаюсь, не знаю — чему. Облака над рекой заигрались в пятнашки да в прятки. Тащит волоком карму баркас, надрывая корму. Там, где сыростью дышат под вечер речные изгибы, Пацаны подсекают искусно весну на блесну. Ароматная теплая корочка жареной рыбы Аппетитно хрустит на зубах и ласкает десну. На века ли, навеки ли — небо: картинка в картинке... Плеск весла по воде... невода... чешуя... вешала... Я сложила нехитрое счастье: икринку к икринке, Словно ангел в молитве два облака — белых крыла. Эпистола №... Евангелие печали... А за бортом — Осадок неловкой жизни в граале сна. В который раз начинаю... Вновь не о том. Не успели разрушить Трою — опять война... И всё б еще ничего, да один чудак В глаза заглянул намедни. Во взгляде — степь. Ветер по закоулкам... Ни ангелов, ни собак. Кто избежал отстрела — мусолит цепь. Остаток ночи выплеснув за порог, День оседает копотью на листве. Бездомный седой апостол, а может — Бог?... Беспомощно плачет, уткнувшись лицом в рассвет. В застиранных ломких пальцах — горсть золотых Монет. Деревянный мальчик, усталый паж Читает мои стихи — жития святых, Покуда я грею брюхом чужой кураж. | 
