ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Ростислав ИВАНОВ


http://www.litzona.narod.ru/

ИНТЕРВЬЮ

Дмитрий Бобышев: остаться самим собой

Окончание. Начало здесь.

........................................................

 

...ХРУЩЕВ РАЗГРОМИЛ ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ АВАНГАРД, ЗАГНАЛ В ГРОБ ПАСТЕРНАКА...

 

— Дмитрий Васильевич, хочу Вас спросить, какая атмосфера царила в то время в литературных кругах Москвы и Ленинграда?

 

— Время Хрущёва было периодом краткой оттепели, надежд и либеральных попыток. И, конечно же, разочарований... Многие «вскочили» в литературу в этот период, особенно в первые годы и особенно в Москве. Их имена связаны с 60-ми годами, хотя начиналось это с середины 50-х. В молодёжной прозе выдвинулись Аксёнов и Гладилин. А в поэзии разрешено было либеральничать строго определённому кругу лиц, всем известен их список: Вознесенский, Евтушенко, Рождественский и некоторые другие. Талантливые, яркие и весьма изворотливые. Более искренними мне представляются Ахмадулина и Окуджава. Их журили, иногда даже отчитывали, но и баловали привилегиями: широко печатали, отпускали за границу и т. д. Но тот же Хрущёв разгромил художественный авангард, загнал в гроб Пастернака.

Другое дело — Солженицын. Он впервые выступил с лагерной темой, но тоже по высочайшему разрешению. И сразу тема была официально закрыта на всех уровнях (а для него она только начиналась, так же, как и его противостояние системе).

В Ленинграде было меньше возможностей, начальство зажимало круто, но всё таки успели выдвинуться Битов, Горбовский, Кушнер и Соснора. А дальше дело застопорилось на десятилетие и даже больше, новые имена почти не появлялись во время брежневского правления. Брежнев освободил из ссылки Бродского, но засадил Синявского и Даниэля и в остальном стал закручивать гайки. Литераторы разбивались на полуподпольные кружки, появился и расцвёл самиздат.

Мои собственные литературные дела были неважнецкими. Репутация была подмочена с самого начала: «Комсомольская правда» ещё в студенческие годы разругала в пух и прах за участие в свободной стенгазете «Культура», позднее газета «Известия» упомянула меня среди «бездельников, карабкающихся на Парнас», а мои «чуждые» и «аполитичные» стихи были приписаны Бродскому в фельетоне «Окололитературный трутень». К тому же какая-то подборка была напечатана в мюнхенских “Гранях”, а я и не знал. В общем, я застрял в этой тупиковой ситуации. Но стал доходить до нас тамиздат, и я понемногу, осторожно озираясь, начал печататься в парижском «Континенте» и других западных изданиях.

 

— История с участием «Окололитературного трутня» и «чуждыми стихами Бродского» подробно рассказана Вами в «Человекотексте», а вот самих стихов мне, к сожалению, читать не приходилось. Не могли бы Вы озвучить несколько строк из тех «аполитичных» стихотворений?

 

— Авторы фельетона выхватили 3 отрывка из двух моих стихотворений 1960 и 61 годов. Оба они довольно длинные, поэтому я приведу их не полностью, а лишь в более раздвинутых отрывках, чтобы показать контекст.

Первое «Нонне Сухановой» посвящено джазовой певице, выступавшей на танцевальных вечерах:

 

...Сравните, Нонна, наши музы, Нонна,

сравните души и спасите их.

Они представятся так обнажённо, Нонна,

что и грешно, и стыдно видеть их...

А рядом девочка-пипирочка

похожа на свистульку.

танцует, флиртует

и складывает парню фигу-дульку.

Потом исчезла за фанеркой,

теперь опрятно писает в стакан.

И ждёт её, и ждёт он перед дверкой

всё тот же мальчик, тот же хулиган.

А Нонна головою всем качает,

сама не зная, как она меня спасает.

Настройте, Нонна, и меня на этот лад,

чтоб жить и лгать, плести о жизни сказки

и раздавать бы скромный свой талант,

как раздаёте Вы мотив американский.

Словно консервную даёте Вы тушёнку

дешёвую — на бедность,

как бы Евгений Евтушенко,

столь поразивший современность.

 

Второе имеет название «Дом Книги» и посвящено «Себе, горчайшему, с невыдуманным псевдонимом». Вот отрывки:

 

Солидарность, кричу, солидарность!

Соблюдая упрямство осла.

Двадцатипятилетняя давность

от рожденья меня унесла.

...Из каких же вернулся я странствий,

что, увы, даже выпить мне не с кем.

Остается пройтись иностранцем

или глухонемым, наконец:

Ах, мой Невский,

мой маленький Невский,

литтл Невский, пти Невский, птенец.

А Нева — это городу ванна,

это горлу компресс, влажный шарф.

От простудного продуванья

я укрыться хочу в книжный шкаф.

Но не с этими я портачами,

я с почтением ем твои книги,

ведь они утоленье печалей

обещают решительно всем.

Ах, дом Книги,

ах, милый дом Фиги,

дом Вязиги, ах, я тебя съем!

Накормите голодное ухо

хоть сухариком. Ведь этот дом -

кухня слова, столовая духа

в доме города дорогом.

...Даже книгопродавице, детке,

даже Люсеньке сладки для слуха

книжки-булочки, книжки-конфетки.

Предпочтительней всех — ананас!

Вот, приятель, какая проруха:

очевидно, Парнас — не про нас.

Очевидно, Парнас — это зона,

где за проволокой — пирожок.

В нём замешена слава с позором.

Кто любитель? Смелее, дружок.

Под заботливым прыгай надзором.

Поражение. Новый прыжок.

 

— Дмитрий Васильевич, можно ли Вашу американскую бытность сравнить с новым жизненным прыжком?

 

— Да, это был именно прыжок в неизвестность. В 1978 году я познакомился с американской аспиранткой-археологом, которая изучала стоянки первобытных людей, охотников на мамонтов в России и на Украине. Её родители были русские белоэмигранты, и, хотя она родилась уже на Западе, русский язык у неё был родным. Привлекательная, умная, совершенно свойская, она мне очень понравилась, и после её отъезда мы целый год переписывались. Не знаю, кто из нас кому показался мамонтом, но, когда она приехала ещё раз, мы решили пожениться. Были у меня фантазии существовать на два континента, но в 79-ом вышла на Западе моя книга, а это внесло двусмысленность в моё советское существование, и в конце концов я сделал окончательный выбор. Я сдал свою жилплощадь, раздарил всё, что имел, получил заграничный паспорт и купил в Аэрофлоте билет «Москва — Нью-Йорк». Таким образом я сжёг за собой мосты и нырнул в полнейшую новизну и неизвестность. Но, когда я летел над Атлантикой, меня грела мысль: в моём кармане лежал токен на нью-йоркской сабвэй и ключ от будущего жилья в Кью Гарденс.

 

Я РЕШИЛ, ЧТО БУДУ ЕЗДИТЬ СЮДА ПРИ ЛЮБОЙ ВОЗМОЖНОСТИ...

 

— Около тридцати лет Вы живете в Америке. Как часто Вы посещаете родину и встречаетесь с товарищами по «Техноложке»?

 

— Первое время в Америке мне не хватало постоянного дружеского общения, к которому я привык до отъезда. Но скоро я приспособился к новому «режиму общения» — краткому, редкому и очень интенсивному. Это случалось, например, во время конференций славистов, либо же когда я ездил в другие города (или страны) на выступления, а то и попросту навестить кого-нибудь из друзей. Вспоминалась строчка из раннего Тихонова: «Вёрст за тысячу ездим в гости...» Оказалось, что это не про сибирских кочевников, а точно про нас.

Но когда я почувствовал, что Перестройка — это не ловушка, и я могу беспрепятственно ездить, я тут же отправился в Ленинград по приглашению моей матери. Новый 1989 год я встретил в родном домовье на Таврической улице. Но сразу моя краткая побывка превратилась в череду публичных выступлений и поэтических чтений. Я выступал в Культурном центре в зале под городской думой, в Доме писателей, в литклубах. Даже телевидение нагрянуло прямо на дом. И я решил, что буду ездить сюда при любой возможности, но уже не по родственным приглашениям, а по деловым: выступать, делать доклады, читать лекции.

В августе 91-го я приехал на Съезд соотечественников, с тем, чтобы остаться на целый семестр и прочитать курс лекций по эмигрантской литературе сразу в двух ленинградских ВУЗах — Университете и Педагогическом. Произошедший в те дни путч ГКЧП заставил меня поволноваться, но всё кончилось благополучно, мои курсы успешно состоялись. Ежегодные (а иногда и два раза в году) поездки в уже не Ленинград, а Петербург и в Москву давали результаты в самом главном: я печатал стихи и статьи в ведущих журналах, у меня выходили книги.

Что же касается бывших технологов, то некоторые из моих однокурсников оказались в Америке, и мы с ними дружески перезваниваемся, а иногда и гостим друг у друга. И более того. Когда развалилась моя американская семья (после 12-ти лет совместной жизни), самым доверенным человеком для меня оставалась Галя, ленинградская однокурсница, не перестававшая писать мне письма. Я позвал её к себе, и она приехала. Теперь мы счастливы оба в нашем позднем браке. Мы помним друг друга молодыми, а это и есть «машина времени». Кстати, новое тысячелетие мы встречали под Иерусалимом, в семье наших однокурсников из «Техноложки».

 

ОТРАДНО, ЧТО АХМАТОВОЙ УСТАНОВИЛИ, НАКОНЕЦ, ПОЛНОМЕРНЫЙ ПАМЯТНИК...

 

— Ваша книга-воспоминание заканчивается описанием «длинной очереди неустановленных в Ленинграде памятников»: Блоку, Вячеславу Иванову, Мандельштаму... Недавно, все же установили памятник Анне Ахматовой. Кому, по Вашему мнению, должна быть вручена очередная корона петербургской культуры?

 

— Отрадно, что Ахматовой установили, наконец, полномерный памятник с учётом её завещания. Я видел это изваяние виртуальным образом, но, пока не увижу его на берегу Невы, судить не берусь. Вообще в Ленинграде наставили много памятников, подчас курьёзных: памятник городовому, фонарщику, почему-то Остапу Бендеру и даже Чижику-пыжику на Фонтанке. Странным образом, эта «бронзовая болезнь», как назвал её один журналист, совпала с массовым хищением цветных металлов в городе. Свинчивали бронзовые ручки, воровали медные клеммы и другие детали. Из-за этих клемм остановился лифт в доме на Таврической, моя мать после перелома бедра оказалась, по существу, в домашнем заключении на четвёртом этаже.

Наверное, на симпатичного забулдыгу-чижика ушло совсем немного бронзы, но и его воровали не раз. Чижик это не беда, но когда скульптор оказывается по совместительству бизнесменом по скупке и продаже цветных металлов, то тогда — берегись!

Моё детство прошло в тени «великого гения всех времён» и его памятников. Основатель советского государства называл памятники «монументальной пропагандой». Что стало с этой пропагандой, мы все наблюдали в более поздние времена. Всё дело в том, что в монументах следует выражать не пропаганду, а именно память об историческом наследии. Поэтому их должны воздвигать не современники, а потомки.

 

— Дмитрий Васильевич, Вы преподаете русскую литературу в Университете штата Иллинойс, что как поэт, переводчик и критик, Вы можете пожелать нынешним литераторам?

 

— Для разных курсов, связанных с Русской литературой, я старался выбирать либо лучшее, что эта литература создала, либо самое интересное из того нового, что в ней появляется. Так вот: пожелание состоит в том, чтобы новейшее и стало бы лучшим. Ну, а если перегениальничать классиков не удастся, то всё равно советую и желаю литераторам иметь в виду идею большого стиля, который мне представляется синтетическим, объединяющим многие приёмы. Такое может возникнуть при работе с крупными и свежими темами, а их жизнь не устаёт предлагать и разбрасывать повсюду, если не буквально под ноги, то уж при любом крутом повороте. Живя, мы уже пишем текст, а что он означает — абсурд или философскую максиму — это уж зависит от нашей жизненной грамотности.

 

— Дмитрий Васильевич, спасибо за интересную беседу. Всего Вам доброго! До новых встреч!

 

Интервью провел Ростислав Иванов. Донецк — Шампейн-Урбана (США)

Январь 2007 года

 

Интервью опубликовано в журнале «Дети Ра» №3-4 (29-30),2007 год.

Интервью в Журнальном зале: http://magazines.russ.ru/ra/2007/3/bo22.html

..........................................................

Интервью

с Дмитрием Бобышевым, Инной Богачинской и Александром Сидоровым (Фимой Жиганцом)

СтихиРассказы

Заказать оптом цветной сотовый поликарбонат оптом

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com