Rating All.BY

ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Путеводитель по Библии

Каталог Христианских Ресурсов «Светильник»

Христианские ресурсы Путеводитель по Библии
ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU
Каталог христианских сайтов Для ТЕБЯ

Анатолий СЕНДЕР


ЕДУ МАМУ ХОРОНИТЬ

рассказ из сборника «Травы горькие колыша»

Минск : А.Н. Вараксин, 2009

 

(Вместо эпиграфа)

Кто же он такой — Анатолий? Ну, хотя бы (и прежде всего) на взгляд самого Анатолия — поэта, автора-воспоминателя, исповедника, а скорее историка самого себя.

В истории собственных бедствий (между второй половиной двадцатого столетия и первой декадой двадцать первого) он поведал миру, как человеческие чувства часто сильнее возбуждаются или смягчаются примерами, чем словами. Поэтому после утешения в личной беседе с Господом, он пишет себе, отсутствующему, утешительное послание с изложением пережитых им бедствий, видя их ничтожными, но, возможно, поучительными.

Так начинает этот мученик алкоголизма свой исповедальный плач (скорее исторический, чем истерический) по самому себе, не скрывая учительского назначения своего сочинения. Наипервейший инструмент его научения — не слово, а собственный пример, то есть момент прожитой и пережитой заново жизни. Самоценной и сопричастной самой себе. Здесь нет первопричины бед и несчастий, отсутствует изысканное или простодушное объяснение причинно-следственных связей. Здесь ясно вырисовывается поставленная задача, освободиться от преследования смертных грехов, определить возрастание авторитета высшей силы, обратить взор в сторону сверхзадач, помня слова поэта: «Высшее — зависти цель…»

Как известно, авторитетно свидетельствует раскаявшийся человек, ощутивший дар пророка, апостола, посредника между людьми и богом. При условии, что исповедь — цель излечения и осознанное обращение к благодати небесной...

(Из рассказа «А ну, мое трезвление!»)

Мама всегда чувствовала себя плохо среди людей, «любящих суету, ищущих ложь» — точное воспроизведение Псалма 4, 3. Противница блудливой жизни, она по наитию двигалась к божьему бытию. Сквозь иллюзорность кривды, по суглинкам устоявшегося большака, ведущего в Осмоловичи, она шла в семилетнюю школу. По обочине, изобилующей песками зыбучими, мимо пашен огнедышащих, вдоль прилегающих березняков и сосновых белорусских лесов.

От высокого кафедрального слова о высших смыслах ликующей жизни едва ли добиралось глухое, утихающее эхо, слышное лишь людям честным и совестливым. В образе благодати, разумеется, стекающей в непроходимую для первопроходцев деревни колею. Мятущиеся инородцы взирали на красавицу с иконописным ликом и светлым именем. Удивление посещало людей пришлых, от волшебного хождения отроковицы на волнах песка.

Время становилось былью. Пресная лепешка и три картофелины таились в ее матерчатой сумке. Девять километров, если повернуть еще и обратно к дому, набегало на сердце ежедневно. Хотелось кушать, мысль о голоде превращалась в желание насытиться впрок. Недоедание превращалось в печать страха и передавалось детям. А чада только и слышали печальные повести укоризны: «Помню, мать чугунок картошки наварит, так мы за нее деремся...»

Задолго до маминой смерти, я гостил в Донецке. Мама тогда жила у старшей сестры Валентины. Утром она готовила мне завтрак. Отвернувшись, она принялась быстро насыщаться лежащими продуктами. В тот момент я разобрался в своей странной манере принимать пищу воровски, словно ожидая напасти. Я перебил мысли, начал следить за необычно шевелящимся подбородком моей родительницы. А «маты» (на украинском языке) стояла и слушала внутреннюю мелодию насыщения, в ее полыхающих зрачках читались огни умиления. В их матовой непроглядности отсветами ложились грустные силуэты братьев Афанасия, Георгия, Василия, сестер Анны, Марии, Надежды. Их души мерцали за туманными вербами и плакучими ивами. Липы густо разрослись за крохотными окнами и нежно щекотали пыльные, дребезжащие от ветра стекла.

В окошке недолго маячило сухонькое и светлое лицо бабушки Акулины, провожая взглядом прилежную и старательную в учебе дочь. Девушка стремилась к самостоятельности, росла заземленной и практичной, как будто совсем уже отринув сантименты о духе. Техникум в Климовичах гарантировал земную профессию зоотехника, чувство уверенности в завтрашнем дне, небольшую и стабильную стипендию.

Но грянула война.

Бабушка заперла хату, побежала на торф-завод, прослышав, что Веру кровиночку вместе с другими девушками из деревни немцы намереваются отправить на работу в Германию. Издали толпа казалась пьяной и невесело гудела. Полицаю, сопровождавшему земляков, бабушка Акулина вознамерилась вцепиться в горло, после одумалась и решила упасть на колени, пожалев, что не прихватила спрятанное на черный день уже горьковатое от времени сало.

 

* * *

...Это светилось лицо мамы. Нудно стучали стыки железнодорожной колеи, заглушая биение пульса. Нуда смягчала громоздкую мысль о смерти, не умещающуюся в чаду сознания. А сплошной чад — это глубинная тревожность от суеты, от безрассудной страсти. Сплошная облачность, снизошедшая на столицу республики 14 июня 2009 года, глаз не радовала, но сулила накануне оздоровительного — воскресного футбола уют и прохладу.

Это длилось раннее солнце мамы. «Не жаркое лето — для футболистов услада», — отметил Толя. Проснувшись, он ничего не почувствовал, сделал 145 гимнастических упражнений. Снов он не помнил, механически молился, преодолевая утреннее пространство, а вторым планом размышлял и осуждал неизвестно кого.

Солнце палило ярче и ярче. Ребятишки, собираясь по разным тропам, грезили о большом футболе, захлебывались свежими анекдотами и скучными новостями. Игра вышла белая, как сметана, результативная, как одуванчики. Так много мячей Толя никогда не забивал. От чего бы это? Назад возвращались одни довольные, другие понурые, все усталые, медлительные, разомлевшие. Голос свыше молчал.

Солнце невыносимо пронзительно пробивалось сквозь тучи даже тогда, когда он приноравливался к отдыху, плескался в ванной весь в пене от шампуня. Водная струя однотонно тянула скуку, передразнивала шаткий душевный покой. Примостившись спиной у проема двери, Толя вытирал шевелюру, с удивлением смотря из-под полотенца на зятя. Макар осторожно озвучивал тревожное содержание международного разговора с сестрой.

 

Солнце все же не напекло голову Галине. Она позвонила и сообщила о смерти мамы примерно в 12.30.

Новость сделала Толю похожим на сыча. Неизвестно на кого обидевшись, Толя задергал губами. И погнал прилипчивое раздумье без конца и края, бесполезно отмахиваясь, стараясь уменьшить боль осознания. «Кушать будешь?» — волновалась дочь Светлана. Внук отчетливо произнес «Соседи».

Телефон в Донецке ответил только к вечеру. Толя узнал обстановку, принял решение выезжать завтра поездом. При самом удачном раскладе, при очень больших расходах (что не имело значения) ему полдня не доставало к часу похорон.

По вагону всюду светилось лицо мамы. С чистой совестью он перелистывал думы. Подсознание бесстрастно переваривало то, что лживое сознание гнало в область смирения, в тишину отрешенности. Душа болела, и он твердил:

 

Еду тихо, еду мудро, еду к маме, жизнь моя.

Еду в солнечное утро, к маме еду, колея.

Еду так, еду не тронув, к дому — в сторону родни.

В стороне одни вороны, в сердце горести одни.

Еду, дело не простое, солнце, липкая жара,

Горевать едва ли стоит, просто горечи пора.

Просто горе у дороги, просто смерти вьется нить.

Еду, сын я одинокий, еду маму хоронить...

 

Попутчиками оказались несуетливые супруги, спокойные представители позднего брака. Понаблюдав за неинтересной супругой доброго мужчины, Толя представил себя ее мужем и содрогнулся, вполголоса издав «Бр-р...»

Искренне пожалев мужика, он посочувствовал его внутреннему состоянию, жаждущему опохмелиться. Видно носатый мужик крепко надеялся на то, что соседом по плацкарте окажется нормальный пьющий человек. Однако, услышав от Анатолия твердое и короткое слово «не пью!», мужчина как-то осунулся, отрешился, словно его приговорили к высшей мере наказания. К тому же его половина со скучным лицом и властным характером нигде не находила смирения, а тут, узрев поддержку симпатичного пассажира, отсекла туманные намеки мужа на продолжение отпускного банкета, обронив: «Обойдешься!» Произнесла глагол таким высоким тоном, что для подчеркивания интонации не хватило бы восклицательных знаков. Завершая экзекуцию, она добавила: «Будешь делать так, как я сказала! Я никому и никогда не подчиняюсь...»

По глазам мужика читалось обратное сказанному его женой. Ему хотелось выпить. Как трезвый алкоголик, Толя знал, тот выпьет любой ценой. Внутреннее состояние одиночества, знакомое любому алкоголику, бывает до и после запоя. Женщина скоро уснула, а глава семьи (похоже, это не так), отвлекая молчаливого соседа от грустных мыслей, начал сам себя вытаскивать из трясины острого отхода, точно барон Мюнхгаузен.

Толя неплохо развлекся, внутренне улыбнулся над наивными потугами неквалифицированного собрата. А после он побрел к проводнице признаваться в разбитии стакана. Граненая емкость лопнула, и Толя испугался, по-детски пряча осколки, бросил их в унитаз. Чувствуя себя преступником, он быстро соображал, как всегда делал в детстве, когда предстояло обманывать родителей и выкручиваться с помощью лжи. Впрочем, хозяйка вагона весть восприняла без эмоций, коротко и точно назвала сумму ущерба.

Дорожный эпизод спасал и уводил от тяжести тревоги, от изрядно утомившего болтовней соседа по плацкарте.

Согласно Г. Гейне: «Мир раскололся пополам, и трещина прошла по моему сердцу» Трещина прошла очень медленно и тягуче, сотрясая цельность человеческой натуры. Впрочем, в небесной канцелярии пошли навстречу: верхнюю полку напротив Толиного места до самого конца маршрута «Минск-Мариуполь» никто не занимал.

Наступило время — оставаться одному, настала пора принимать всех с их странностями и недостатками. Толя сполз на вагонную твердь, заглянул в вагонные сени, отвернув кран, нацедил полстакана кипятка. Чему-то улыбаясь, он минул три секции пассажирских мест, отмечая в полумраке чьи-то оголенные ноги, ощущая приступ новой волны боли. Рука потянулась к ручке:

 

Каково, земля просела, утром ожила земля...

Каково тебе, несмелой, влиться в тленные поля?

Каково же очутиться, да у сырости-то злой,

Да в молчанье тихой чтицей, да у бренности — землей?

Каково, я маме милой, каково тебе, душа,

Каково сырой могилой, задыхаться, не дыша?

 

Страх перед дорогой не покидал Толю до самой станции «Рутченково». Желание найти какой-нибудь непреодолимый повод, отложить поездку, и всю вину свалить на кого-то, подсознательно присутствовал, ускользал от рассмотрения. Но и вместе с тем виделся весьма и весьма отчетливо сквозь дымку самообмана, вернее сквозь ее прочерченные контуры, обозначенные пока что пунктирно. До последнего момента, до той минуты, когда состав тронулся, Толя находился в его могущественной власти.

Не имея опыта ответственности за свои деяния и поступки, Толя владел ситуацией в другом смысле. Более того, он преподавал науку под названием «Духовность», будто бы и никого не уча.

Практические взаимоотношения со страхом кинопленкой прокрутились перед его глазами. Да, что там его взгляд? Они прошептались четкими исповедями перед многими слушателями с открытым лицом, они зазвучали приговором страху, этому несуществующему огородному пугалу. Составляя содержание книги — романа-исповеди в форме небольших рассказов — признаний перед миром (а значит, и перед Богом) всего того, о чем при всем народе не говорят, потому что страшно.

Удивительное дело, Толя натянул майку, и покачнулся от резкого движения поезда, как будто от ударившего в виски алкоголя. Он вспоминал и воскрешал те или иные эпизоды детства, отрочества, юности и с психологическим удовлетворением отмечал повсеместную незавершенность всего. Даже такие приказные действия, как подача холодной воды папе в кружке, Толя пытался сократить или вообще прекратить. За что был единожды ударен в подзатыльник, почуяв себя летящим в коротком (так и случилось), но поучительном полете к уважению к родителям и пониманию своего места.

Толя как бы освобождался от любой работы по наущению и наставлению мамы супротив воли отца, который всегда избегал семейных разборок. Мама считалась более главной, хотя с виду это казалось по-другому. Как когда-то изрекла мама: «Отец был таким хорошим, работящим, умным, пока не начал пить...» Как теоретик алкоголизма, Толя ведал, болезнь, имеющая под собой неумеренное употребление спиртных напитков, развивает самые плохие черты в человеке. Вдобавок к сказанному, нечестный образ жизни развивающегося алкоголика составляет его основу, от чего он завсегда и постоянно пребывает в чувстве вины неизвестно за что перед всем светом.

Страх глубинный, незримый, сильнодействующий — есть, прежде всего, строжайшее подсознательное рецептурное предписание: как поступить, что делать, не отступая ни на йоту от указующих велений самого страха. Соответственный характер мышления выздоравливающего алкоголика — фундаментальная его особенность: если в пьянстве за него выбирал алкоголь, то в выздоровлении условия диктовал его первый заместитель — страх.

Толя об этом хорошо знал. Имея склонность к писательскому ремеслу, он мечтал обосновать трезвое мышление, которое частично (на начальном этапе) уже сведено в теоретическую основу в трех основополагающих книгах Анонимных Алкоголиков. Но виртуоз трезвости одного дня проник еще в одну тайну выздоровления. Он пришел к выводу, что психологические направления развития обоснованы все же сторонними специалистами, например, наркологами, психологами, психиатрами. Это объяснялось просто: среди выздоравливающей братии редко встречаются писатели. Или же, если таковые находятся, они, возможно, могут создать многие образцы трезвой теории, но их не достает на переориентацию своей жизненной философии на новую основу.

 

На станции «Ясиноватая» (все равно не спалось) в три часа ночи уж светало. Полуночники и неврастеники, в прошлом лунатики, бродили между туалетом и воображаемой тревогой за свой багаж. Толя высмотрел, какой спокойней, принялся за ним наблюдать и понял, что ошибся с выводами. Человек сунул в карман горсть салфеток, раскрыл чемоданы и сумки, двинулся к туалету.

В минуты долгой (перед Донецком) стоянки Толя пребывал в состоянии, которое именуется в психологии бред отношений. Он думал и чувствовал за человека, думая, что тот думает или может думать, что задумал Анатолий. Безлюдный перрон медленно покатился обратно. Нетрезвый мужчина за окном едва держался на ногах, но все равно почти бежал к ступенькам первой утренней электрички. Он старался держаться твердо, но выглядел смешно, как все пьяные на всем белом свете.

Ранняя тоска, печаль, грусть нахлынули вместе с чередой посадок, сопровождающих железнодорожную колею, окатили слезливостью, хандрой, ребячеством. Хмель ностальгии ударил в голову, навис тенью знакомого моста. Дорога затарахтела стыками, приветила родным разъездом, знакомой будкой стрелочника, ухоженным видом лесного склада, скрывающего исток дорогой улочки. Ухабистая развилка, скользнув, отпрянула, изогнулась, подзадорила взволнованные эмоции. Желание размахнулось — тотчас же со станции кинуться к кладбищу, рано, еще до встречи с сестрами поклониться маминой могиле, попросить у нее прощения за все.

В тамбуре Толя поблагодарил Бога за охранение от шумных людей, за умеренные реакции со всеми вытекающими последствиями. Слабо ухмыльнулся затаенному воровскому желанию взять в купе со стола хоть что-нибудь, отметил стыд за самое себя перед собой, означающий несомненный духовный рост. Двигаясь по вагону к выходу, он запомнил обнаженные и раскинутые во сне женские ноги в целом и соблазнительные попы в частности, не забыв сказать комплимент проводнице, слегка надавив на ее незамужество с неожиданной стороны стареющего соблазнителя.

Гулко ударила в стенку массивная дверь вагона, три ступеньки отделяли Толю от родимой земли. Он пружиной скакнул вниз, окунулся в прохладную влажность рассвета. Знакомый до боли привкус шахтерского края ворвался в ноздри, закружил голову, взбудоражив страх. На кладбище он решил идти после того, как приведет себя в порядок. «Негоже, — рассуждал он про себя, — встречаться с духом мамы в таком затрапезном виде».

На самом деле он на мгновение впрыгнул в пьяное мышление, накрутил в воображении страшные ситуации, попугал сам себя, принял заведомо неверное решение. Кровь легко зашумела, мысль забурлила, Толя кинулся к мосту. Ему чудилось, кто-то встретит его там наверху, и что-то случится страшное. Так он и разрывался, его внутренний ребенок, между кладбищенскими придумками и мостовыми привидениями. Между чувством вины перед младшей сестрой, куда не лежала душа, и взрослым решением и желанием начинать печальную побывку у старшей, Валентины.

Ловко подняв сумку, гость Донбасса со сноровкой запрыгал по крутым пролетам, чуя прилив музыки.

 

Больше, мамочка, ни звука, тихо, милая, во мгле.

На земле неволи мука — воля вольная в земле.

На одно твое молчанье уповаю, опершись,

Встречу путая в прощанье, смерть укутывая в жизнь.

 

Внутреннее переживание ударяло в нерв, подсознание выкрикивало «помогите», хриплые колени доводили до исступления и ныли при ходьбе. Расчищая дорогу эмоциями, в шевелюру осязаемо кралась седина, превращая голову в белоснежное побоище. Седые волосы неумолимо пробивались подобно подснежникам из сказки «Двенадцать месяцев». Морщины сыпались в лицо, овивая красивые черты сетью паутины.

 

Время как всегда было драматичней, вероломней представления о нем. Невыплаканные чувства тяготили плоть. Осознание с трудом преодолевало вину перед сестрой за ранее явление. Окровавленные вишни и черешни пламенели, отягощенные плодами повторяя удивительную и все покоряющую логику природы — логику самовоспроизводства, что, в конечном счете, оказывалось ни чем иным, как волшебным действом Создателя.

Анатолий, стирая кулаком воображаемую слезу, механически дернул всегда запертую кодовую дверь. И она поддалась и открылась. Толя обругал темноту, не горящие лампочки и, трезвея эмоционально, затряс губами в коротком всхлипе, не узнавая новое дверное полотно. На слабых коленях он спустился на этаж ниже, свесил голову, едва не позвонил в чужую квартиру, представив недоумение незнакомых людей.

Толя обнял сестру, дрогнул всем телом, понял, что Валентина уже осознала общее семейное сиротство. Валя не охала жалобно, попусту не причитала, будучи сильной личностью, лидером в социуме и номинальным главой семьи. «К Галке не заходил?», — спросила, выслушала отрицательный ответ, взялась пересказывать: «Похоронили нормально, по-человечески. Могилка расположена сразу у выхода слева. Муж внучки Оксаны обещал сварить оградку. На ту я слабо реагировала, может быть потому, что рядом были Леня и Лешка. Вызывали священника. Перед отпеванием поп попросил всех присутствующих выключить мобильные телефоны, так та сразу ко мне: «Валька, ты слышала?» В общем, надоела. Поминки устроили в кафе возле Дома культуры...»

И принялась брата кормить, чем Бог послал, болезненно смотря куда-то вдаль, смахнула набежавшую каплю слезы. Валя бегала по кухне, говоря и предлагая того и сего. Толя, насытившись, закрылся в ванну, взял черпак, начал поливать водой голову. Вода лилась струей прямо на грудь, стекая на подстилку и, словно благодать, брызгала на кончике светлостью, рыдая строфами:

 

Яма копается, ямочка, мама в гробу, моя мамочка,

Маме землица пуховая, маме хвала поселковая.

Маме небесное царствие,

домик сестрице по дарственной.

Яма и тьма черноземная, склока семейная темная...

 

До погоста — путь не близкий — Толя отправился пешком, затем передумал, отложил дерзкие замыслы до следующего раза, запрыгнул в уютное маршрутное такси. Водитель бережно вез пассажиров по разбитой дороге. Нетерпение бредило и торопило автомашину, душа пела томные песни печали, солнечный рассвет разжигал восходящим солнцем дымный ворох придорожного хвороста. Такси мчалось через главный мост Толиной молодости.

Разогнавшись, таксист пустил микроавтобус по накату до самого поворота на шахту «Лидиевка». Толя всю жизнь тревожился на этой развилке, про себя бранился на автомобильных хулиганов. Он осторожно, с гарантией и запасом, перебежал на ту сторону, все еще ожидая чьего-нибудь оклика: «Какие люди из Белоруссии!» Но друг Василий давно превратился в прах. Он один-то всегда и предчувствовал приезд бывшего единомышленника. Он-то всегда одинаково чудесно оказывался на остановке в день приезда. Как ему это удавалось делать, так и останется личной тайной Василия, навсегда погребенной в могиле.

Избегая встречи с младшей (постоянно нетрезвой) сестрицей, Толя не пошел переулком детства, а свернул направо. Чтобы проскочить мимо тети Кати (вот и она в огороде напротив дома). Вдруг, да и выглянет противная и агрессивная Райка. Та, что в прошлый приезд, в товарищеском разговоре, вспоминая детство, грубо отозвалась о сестрах и о нем самом. С тетей Катей Толя обнялся, все-таки мать одноклассника Сашки. На ловца и Райка прибежала, не успела оглядеться, как Толя обозвал все их семейство «сопляками», поспешил дальше.

Могилу мамы нашел быстро. Внутренне беспокоился, чтобы не нагрянула Галина, дабы не испортила встречу с духом родительницы разбитным пьяным мельтешением.

Мама запомнилась образом последней встречи, стоящая за окном в запертом доме, немощная, исстрадавшаяся. Она что-то по-своему осознавала, видно, жалела об уходе от старшей сестры обратно в свой дом. Окрепнув, мама верила в то, что справится с происками Галины. От переживаний Толя почувствовал, что сердце закололо иголкой.

На могильном холме ползали жучки и мухи «...гой бабушке Вере Никитичне», — криво читалось на крайнем склонившемся в грусти венке. Чувства Анатолия не выражались никак. Он запомнил дерево для будущего стихотворения, что-то прошептал, поклонился и ушел. У соседки тети Нади он выговорился, напился чаю, получил гарантии на ночлег. У Гали решил не останавливаться, побрел по улице родимой, что в ней такого колдовского?

Саша Лелеко возник в проеме калитки, друзья заохали, заахали, обнялись, коротко перетерли ситуацию. Бывший нападающий донецкого «Шахтера» мудро напомнил о комплексах, посоветовал быть умнее, а к сестре все-таки заглянуть. Приятели поумничали на перекрестке, держа в поле зрения хорошо проглядываемый двор милого дома уже переписанного по дарственной на Галину. Что, видно, и огорчало Анатолия. Да и Валентину.

У Гали была очевидна припухлость лица: (Это от скорби...) Пояснила, отлучилась в дом, выкатилась с сигаретой. Завела рассказ о своей доброте, о том, как она хорошо смотрела за матерью. Весь поселок говорил, что Галя била маму. Анатолий, зная алкоголизм, бессмысленного зла не таил, мстительную обидчивость не взращивал. Он понимал, что весь ее сказ — сплошная ложь.

...............................................

Окончание

http://subli.ru/ плоттерная резка оракала и наклеек.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com