Rating All.BY

ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Путеводитель по Библии

Каталог Христианских Ресурсов «Светильник»

Христианские ресурсы Путеводитель по Библии
ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU
Каталог христианских сайтов Для ТЕБЯ

Александр ЛАПТЕВ


СВЕТ ИСТИНЫ

Фантастический рассказ

Ночь близилась к концу. Хосе поднялся с каменного ложа и подошел к окну. Приподнявшись на цыпочки, взялся за толстые сырые прутья решетки и подтянулся. Он висел долго, пока не занемели пальцы, и руки не стало сводить судорогой. Там, за решеткой, видел он городскую улицу. Он знал эту улицу, много раз ходил по ней. Но теперь, в едва наметившихся предрассветных сумерках, она приобрела какой-то необыкновенный, фантастический вид. Странно было видеть ее абсолютно пустой. Ничто в этот час не говорило о том, что рядом есть жизнь, что за стенами ее домов находятся люди, великое множество людей, которые с восходом солнца покинут свои жилища и наполнят улицу движением и шумом. И с каждой минутой движение будет нарастать, и шум становиться все гуще и радостней. Он достигнет своего апогея в полдень, когда солнце обрушит весь свой жар на эту благодатную землю, когда побледнеет небесная синева, и ветер будет приносить с моря холодную соленую свежесть. Заспешат вдоль домов женщины с корзинами, наполненными зеленью и фруктами, расцветет, заголосит на разные лады городской базар, отвоpятся двери многочисленных лавок, раскроют тряпичные зонты уличные торговцы. Выйдут в море парусники и наполнят ветром свои ослепительные паруса. И весь день будет продолжаться это действо, бессмысленное и беспорядочное и, одновременно, наполненное высшим смыслом и назначением — смыслом самой Жизни. А вечером, когда солнце сойдет по золотой лестнице в темную бездну океана, когда в несколько минут на город опустится душная влажная ночь — долго еще будут шептаться деревья на берегу, и долго не успокоятся горожане, пока усталость, наконец, не одолеет их, и за полночь уже не наступит такая же тишина, что и теперь, с тем, чтобы на следующее утро все повторилось. Да, все повторится, но теперь уже без него. Будет подниматься из-за гор и погружаться в океан жгучее солнце, будет наполняться движением по утрам город, будут радоваться и горевать люди, но все это уже без него...

Боялся ли он смерти? Он и сам не мог понять этого. Скорее, нет. Смерть воспринималась им не в грубом физическом смысле, а как некая потеря,— потеря возможности смотреть на звезды, наблюдать рассветы и закаты, ходить по городу и говорить с людьми. Он никак не мог осмыслить того несомненного факта, что через несколько часов он перестанет существовать, уйдет в небытие, а все, что ни есть вокруг — останется! И будет по-прежнему шуметь и радоваться, и никто, возможно, и не заметит его отсутствия! Даже — скорее всего не заметит!

Он отошел от окна и сел на холодный камень. Смерть...

Нет, он не боялся ее! Когда палач начнет свое страшное действо, он будет мужественен. Уметь покориться обстоятельствам, принять спокойно неизбежное — в этом тоже есть мужество. И он обладает им. Именно оно дает ему способность думать теперь, за несколько часов до казни, не о муках, ему уготованных, а о прожитой жизни, о ее немногих событиях и о том, чего не успел он сделать, о своих мечтах, не сбывшихся и не осуществленных. Близость смерти возвысила его над миром, позволила встать над действительностью, по новому оценить ее. Вдруг открылась ему вся абсурдность его и чужих поступков, бесполезность их борьбы. Зачем? К чему все? Одни живут по одним законам. Другие живут по другим. И вот те, другие, решив, что законы первых неправильны, насмерть бьются с первыми. Но на стороне первых сила, и другие терпят поражение. Их ведут в камеру и в суд, а потом казнят. И святая борьба эта показалась ему такой ненужной и глупой! И ведь это не было следствием страха! Впервые за многие годы он остался наедине с собой, со своими мыслями, впервые получил возможность беспристрастно посмотреть вокруг. И что же?!. И те и другие были правы! Только каждый по-своему. И зря вся борьба, зря жертвы. Но даже не это главное. Оказалось, что он вообще не так жил! Не тому радовался, не тем расстраивался. Он был слеп! Не видел ни бескрайнего синего неба над головой, ни уходящего за горизонт океана, ни густых вечнозеленых лесов, не чувствовал аромата ветров, прилетающих с горных пастбищ, и не видел самих гор — вздымающихся за городом гигантскими исполинами, со своею жизнью, простой и суровой. И понял он это так легко, что даже удивился. Почему только теперь? Почему не вчера и не год назад? Неужели для этого нужно было провести бессонную ночь в камере смертников?! До чего же нелепо устроен человек! Как насмехается над ним Создатель, открывая ему истину лишь в последний миг! Но и все равно: истина эта была так светла и легка, что своим ясным всепроникающим светом растворяла страх смерти и ужас страданий.

Далеко по коридору стукнула дверь, и он поднял голову, прислушиваясь. Неужели они придут за ним сейчас? Неужели ему не дадут насладиться этим последним в его жизни рассветом, и этой тишиной? Послышались приглушенные голоса, они усиливались с каждой секундой, и вот стали различимы удары сапог по каменным плитам. Шаги приблизились к двери и стихли. В замочную скважину просунулся ключ, раздался сухой скрежет. Ключ сделал два оборота, и железная дверь отворилась.

В камеру первым вошел священник в длинной сутане, держа распятие в правой руке, за ним офицер, с невыспавшимся отекшим лицом. У входа остались стоять два солдата с мушкетами. Офицер остановился на середине камеры, а священник приблизился к Хосе, выставляя вперед распятие.

— Безгранично милосердие Господа нашего. Он готов принять кающуюся душу, он готов простить твои прегрешения!

Лицо его было печальным. Хосе внимательно всматривался в него, пытаясь найти следы фальши. Но фальши не было. Ни в лице ни в голосе. И это смутило его. Этот человек знал о чем-то недоступном ему, способен был искренне сострадать ближнему, даже такому, как он. Как это вышло, что прожив тридцать лет, не имел он даже понятия о подобном? А этот священник, по всему видно,— давно знал и понимал это! О! Он истинно милосерден! Должно быть сам господь осеняет его благодатью любви. Как это великодушно! Если бы Хосе позволили жить, он тоже стал бы великодушным. Может, даже сделался бы священником, чтобы облегчать страдания несчастных! Ведь в мире так много страдания! Хотя нет, он не достоин. Он был бы счастлив, если бы ему разрешили просто находиться в храме Божьем, быть в нем самым мелким, самым жалким рабом. Это истинное счастье — быть смиренным рабом господа!

Хосе опустился на колени, не в силах говорить. Прикоснулся губами к холодному бронзовому распятию... Да, он верит! Господь милосерден! Он простит ему все! Примет его! Ведь он был слеп, он не ведал, что творил!..

Он почувствовал руку на голове.

— Поднимись, сын мой! Господь не оставит тебя. Я вижу искренность твоего раскаяния. Только в открытое сердце господь сможет войти. Только в чистую душу пошлет он свет свой. Помни о боге, и бог не покинет тебя!

Перекрестив его распятием и пошептав, священник прижал руки к груди и, склонив голову, пошел из камеры.

Офицер подождал, пока он выйдет, затем повернулся к Хосе.

— По решению высочайшего суда, казнь состоится сегодня утром!

Хосе смотрел ему в лицо, словно не понимая, потом оглянулся на окно, в котором угадывался уже рассвет... Как жаль! Он никогда не увидит солнце...

В молчании прошли они коридором мимо темных дверей, миновали двойную решетку, еще один коридор... Хосе бесстрастно отмечал все детали, сам удивляясь этой бесстрастности. Казалось, все чувства оставил он в камере, и теперь идет покорно за солдатом, ловит любопытные, а иногда сочувственные взгляды встречных охранников, и хочется ему сказать, что он не боится, что ему легко сейчас, и что он хотел бы, чтобы так же легко было и им всем, чтобы не были они такими мрачными и подавленными. И с чувством этой легкости он, пригнувшись, прошел через низкий каменный лаз в толстой стене и остановился.

Посреди тесного, замкнутого высокими тюремными стенами дворика стояла деревянная свежеоструганная виселица. С нее опускалась петля из толстой веревки. Прямо под ней стоял человек в черной рубашке и высоких сапогах и неподвижно смотрел на вошедших.

Легкая дрожь пробежала у Хосе в груди. «Так вот оно... Значит здесь, сейчас!..» Его толкнули в спину, давая понять, что он должен приблизиться к помосту. Но почему здесь? В этом каменном мешке, где нет ничего живого? И никого из близких не будет рядом!

Человек в черной рубашке подошел к нему, свел руки за спиной и крепко стянул веревкой. Затем, держа одной рукой за локоть, помог взойти на помост.

Хосе повернулся лицом ко входу. Там стояли двое солдат, а чуть в стороне священник с распятием. И это успокоило Хосе. Есть близкий ему человек!

Офицер развернул бумагу.

— По приговору высочайшего суда, за совершение преступных деяний, за участие в заговоре против государства и короля....

Хосе слушал и одновременно изучал его лицо. И странное дело — лицо это показалось теперь ему добрым и даже симпатичным! Хосе и сам не мог понять происшедшей в нем перемены. С каждым человеком он готов был проститься как с братом!

—...хотите ли вы что-нибудь сказать? Есть ли у вас просьбы? Нет, у него не было просьб. Вернее, могла бы быть — одна. Он мог бы попросить не убивать его. Он сказал бы, что не будет больше ни с кем бороться, что он теперь совсем другой человек. Но он не сказал этого, потому что знал: изменить ничего нельзя. И, главное, его могут неправильно понять! Они могут подумать, что он трус, что перед казнью он вымаливает себе прощение. И потому он промолчал. Он унесет с собой свою светлую тайну.

Офицер обменялся взглядом с тем, в черной рубашке, и тот подтолкнул Хосе к виселице. Под петлей стоял низенький круглый чурбан. Хосе поставил на него ногу, перенес вперед тело и тяжело поднялся, скользнув лицом по веревке. Веревка оказалась толще, чем ему казалось издали. У нее был такой вид, что его взяло сомнение: может ли она гнуться?! Человек в черной рубашке надел двумя руками петлю ему на шею и натянул узел. Сразу образовался излишек веревки, она твердой тяжестью легла на плечо. Хосе вспомнились рассказы о том, как при повешении у многих лопаются шейные позвонки, и на миг ему стало страшно. Он хотел было попросить подтянуть веревку, но человек уже отошел и о чем-то говорил с офицером. Священник по-прежнему стоял в отдалении и строго и серьезно смотрел на него. Офицер что-то отрывисто проговорил и, нагнувшись, вышел в проход. Черный человек быстрым шагом подошел к помосту, взошел по ступенькам и, не глядя на Хосе, пинком вышиб из-под него чурбан. Стены рванулись вверх и закачались в рваном ритме. С чудовищной силой сдавило шею, грубый ворс ободрал кожу. И сразу же в мозг словно гигантским насосом стали накачивать воздух. И этот воздух давил с каждой секундой все сильнее, и боль скоро стала невыносимой, глаза готовы были разорваться, и свет стал темным и багряным. В ушах раздался гул, он усиливался с каждой секундой. Хосе чувствовал, что он раскачивается на веревке, и тело его бьется в конвульсиях. Хотелось закричать, в крике таилось освобождение от мук, в нем было спасение. Но ни звука не вырывалось из горла. И свет стал черным, раскаленный воздух раздирал мозг; тьма — тьма всей вселенной обступила его и в последнем чудовищном приступе боли накрыла его с головой, и он, наконец, перестал видеть и чувствовать что бы то ни было...

Окончание

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com