ЗЕМЛИ ВОЛШЕБНЫЕ МЕСТА И ТОСКА ПО РАЮ
(на книгу Михаила Моргулиса «Тоска по раю»)
«Говорю тебе, тоска умрет только вместе с тобой».
Эта строка из Джона Стейнбека («На восток от Эдема») — первая часть эпиграфа к
роману Михаила Моргулиса «Тоска по раю», — красная нить, на которую нанизаны
сюжеты...
...Я, читатель, обладаю свойством-роскошью не иметь сомнений, зачастую
одолевающих профессиональных критиков, когда, «выводя», «разгадывая» писателя,
просеивая его «плоды» через мелкое сито, просматривая тексты на свет, — они
мучают себя и нас вопросом: а не маловато ли материала для?..
Моя «бессомнительность» — не в самоуверенности и не в индуктивном ясновидении,
дескать, дайте каплю, и я скажу море...
(Хотя, если взять такую вот фразу из романа: «С тех пор, как Адам и Ева покинули
рай, всё человечество и каждый человек, осознанно или неосознанно, мечтает о
возвращении в потерянный рай», — разве это не та самая капля, в которой?..)
Допускаю, что моя «роскошь» — смесь нахальства делать выводы из малого и страха
обмануться в надеждах перед дальнейшим узнаванием... Результат: соприкасаясь с
достойным, в небольшом количестве доступном, и боясь разочароваться в
открывшейся вдруг драгоценности, я, в конце чтения, радостно захлопываю книжку,
и кричу: довольно! — ведь я уже узрел то, что хотел (на самом деле это автор
нарисовал во мне, якобы мое от начала, хотение)!..
Так вот.
Мне кажется, прочитав всего одну книгу Михаила Моргулиса, я ощутил на вкус соль
(soul? — душу?) эпистолярного творчества этого «райско-земного» писателя, емкие
строки которого дышат и пахнут, цветут и сверкают, охлаждают и согревают,
слушают и шумят, пугают и успокаивают...
[«От земли молочными виноградными побегами извивался пар. ... Только что
прошел дождь: внезапно по мирному брюху неба бритвенно резанула молния, и на
землю обрушилась вода. Налет был по-бандитски коротким, дождь быстро умчался в
горы, поспешно цокая по перепуганным красным крышам одиноких домиков. И сразу же
с распахнутого неба просвистели раскаленные копья солнца. Неизвестно почему
пахло арбузами, розовой переспелою мякотью-слякотью, усеянной черным перламутром
косточек. Сладкий розовый запах теснил и перебивал даже медовый дурман недавно
скошенной травы. Но уже ощущалось дыхание черного коня, на котором скакал с гор
одетый во все черное Вечер». — («Бывают дни у человеков»)]
Писатель-священник Михаил Моргулис назвал свою книгу «Тоска по раю». Наверное,
легко обмануться названием труда (вкупе с духовным статусом автора), — и «обман»
вполне может усилиться последним сюжетным движением героев одноименного романа
(авангардным — только ли по расположению? — произведением в сборнике), мужчины и
женщины («Адама» и «Евы»), — движением к Раю...
Да, «Адам» и «Ева» в «Тоске...» — почти святые... И можно предположить, что и
вся книга, весь ее замысел — в воспевании святости, непорочности...
Однако: к Раю — а не в Рай!.. (По тексту: «Мне казалось, что мы Ева и Адам,
возвращающиеся в Рай»).
(«Казалось», — получается: остающемуся на земле, а не взмывающему в небо).
То есть, на самом деле, именно в этом месте, с последними словами «Тоски...»,
начинает лавинно таять титульно-статусный «обман» (и это подтвердится
последующим рассказами) и расти понимание: книга не о святых...
Книга — о нас грешных; о нас — живых, которые, согласно природе, тоскуют по Раю.
О каждом из нас, не знающих, не представляющих себе Рая на небе, однако имеющих
свой, локальный, приватизированный от рождения или от первого осознания себя
человеком, рай на Земле:
«...на земле есть такое место, где ты когда-то, ухватившись ручонками за
поручни, стал вылезать на заплеванную палубу жизни. И в это место должна,
взмахнув усталыми крыльями, опускаться для отдыха твоя душа. Это двор, где
осталось твое детство». («Земли волшебные места»)
Это пишет автор, превосходно, порой, в пугающих тонкостях Знающий жизнь, что
называется, От самого низу До...
(Не оттого ли, что он и сам, подобно его герою из «Тоски...» — «...видел
бешеные зрачки страсти и холод, упоительный визг злобы и цветочную засушеность
доброты»? Прочтите «Уйти в дождь» — и, возможно, вы услышите, как «кричат
раненые синие птицы, падая крючковатыми клювами в зовущую их воду озер...»)
...До чего, до каких верхних пределов Знающий — неизвестно; но то, что От самых
Нас (простых и вечно виноватых друг перед другом, пока живем), — этого уже
достаточно, потому что и так бесконечно много для творчества.
Порой кажется, что в рассказах нет сюжета, — что автор, закинув голову к
божественному небу, перебирает, у самой грешной земли, исключительно на ощупь,
какие-то чудесные чётки, с безмерным количеством бусинок разнообразных,
непредсказуемых форм, — как камешки на обочинах городских и сельских дорог (где
нет только «правильных» фигур — шаров, конусов, кубов, тетраэдров...) Что
следующее придет в пальцы — и чем отзовется: согреет ли бархатно полированным
боком, уколет ли острым углом, поранит ли до крови ножевой гранью... Но
непременно перебежит каждая бусинка, талантом автора, в строчки, а строчки
нарисуют в нас картинки, которые заставят улыбнуться, задуматься, заплакать...
Потому что в каждой картинке — человек, в диапазоне от смешного до трагического,
как воплощение земной Жизни, быстротечной, но насыщенной, укладывающейся во
вселенское мгновение — от рождения до смерти.
Каждый внимательный читатель воскликнет, сквозь смех и слёзы: так оно и было,
так и есть, — верю...
[«Как теплая ручная мышь в рукав, забралось в него счастье. Да нет же, какая
мышь, это лодочка ворвалась в его кровь. Маленькие гребцы неслись в лодке по
стремительному течению сосудов и пели песни. Странная песня, как будто это были
голоса инков из мертвого государства. Они неслись и пели, и вот, на повороте,
вдруг подняли головы, потому что где-то запели им в ответ». («Голос озера
Мичиган»)]
И это простое, житейское доверие к автору, возможно, вылепит в читателе истинный
образ поведения, искупающий библейскую вину потомков Адама и Евы, живущих на
«проклятой земле», на которых произрастают «терния и волчцы», с которой питаются
они во все дни жизни, добывая хлеб в поте лиц...
Любовь к ближнему, к природе, — это проекции, слагаемые вектора любви к Нему,
дарующему надежду на Эдемский Сад. Другого, более прямого и легкого, не
напрягающего ум, душу и сердце пути нет.
И если хоть один из сотни поЧитателей после прочтения книги скажет не только
«верю...», но и «Верую!» — это и будет великой наградой Автору-бессребренику,
наградой, ради которой он творит.
Заключительные строки эпиграфа к «Тоске по раю» — из Томаса Вульфа («Стремится
ветер, и струятся реки»):
«Тогда я еще не знал истины, что подлинно выше других лишь тот, в ком есть
смирение, и терпимость, и умение слышать чужую душу».
Это, вульфовской фразой, от Михаила Моргулиса, автора, — читателям...
Но пусть и он, Михаил Моргулис, знает, что этой же фразой я, поЧитатель, — ему,
Автору... о нём; с небольшим, уже от себя, акцентом на предварительное незнание
и последующее открытие: «не знал, не был уверен... пока не прочитал...»
[«Жизнь кричала тоске, поймавшей сердце в капкан, что та не удержит сердце,
отпустит, потому что скоро придет нежность и сделает нас всех счастливыми». —
(«Тоска по раю»)]
Леонид Нетребо,
Россия
Рассказы на
Первом сайте
