В субботу она пришла в храм, как и обещала. Во время помазания, когда, я вышел с подносом на середину храма, — смотрели долго друг другу в глаза, и я спросил мысленно: могу ли я ее проводить? Она согласилась, слегка кивнув. Итак, я спустился с колокольни, а она сидела на скамеечке, возле трапезной, низко наклонив голову. Видимо, так глубоко задумавшись, что не слышала меня. Только когда я подошел вплотную, она, увидев мою обувь, очнулась и подняла глаза. И выражение ее глаз в этот момент поразили меня. В них была такая нечеловеческая мука, что я испугался.
— Варя, что с вами, почему, вы всегда так печальны? — спросил я.
— Как знать, может когда-нибудь я смогу вам это рассказать. Ну что пойдем, — сказала она вставая.
— Да, конечно, только пойдем через сад.
Мы вышли за церковную ограду, уже начинало смеркаться, и маленькие круглые головки фонариков на длинной тонкой ноге, стали зажигаться один за другим. Она шла рядом со мной, освещенная искусственным светом: милая, стройная, печальная, задумчивая, почти родная.
— Скажите, Яков, а вы вообще счастливый человек? — спросила она.
— Рядом с вами да, — не задумываясь ответил я. И эта поспешность смутила ее.
— Ладно, только без шуток.
— Я не шучу, — ответил я твердо.
Она посмотрела на меня так, словно в первый раз увидела мое лицо. Глаза ее сверкали, отражая свет вечерних ламп, щеки горели, она, казалось, хотела что-то сказать, потому что повернулась и пристально посмотрела мне в глаза, но, поразмыслив с минуту, передумала. И мы пошли дальше.
— Скажите, Яков, — мое имя в ее устах звучало, как самая волшебная музыка, — вы вообще любите жизнь?
— До такой степени, до которой ее любят некоторые люди, наверно, нет, но по-своему все-таки люблю. — Я посмотрел на нее полными любви глазами и она, заметив это, смутилась.
— А я вот все чаще ловлю себя на мысли, что нет, — с грустью добавила она, и мне показалось, что на ее глаза навернулись слезы. Вряд ли нелюбовь к жизни может так тяготить ее, это что-то другое, но что, я не знал.
Мы уже вышли из парка и следовали по оживленным улица. Разговор наш время от времени прерывался, когда мы переходили дорогу.
— Ну вот, — мы уже почти пришли, — сказала она, — я тороплюсь, время уже поздно, ты дальше не ходи, мне вон туда, через дорогу, — и она указала рукой на невысокий трехэтажный дом серого цвета.
«Ах, значит, вот где живет моя любимая, — подумал я, — хорошо, буду знать, под какими окнами коротать вечера».
— Ладно, увидимся, — сказала она и протянула мне свою руку.
Я судорожно схватил ее, как смертельно голодный хватает кусок хлеба, и, пытаясь удержать, хотя бы несколько мгновений, произнес:
— Надеюсь, что это не последняя встреча.
Она забрала руку из моих зажатых ладоней и побежала через дорогу.
Светофора не было, и какой-то джип, вылетев из-за поворота, не заметил ее. Миг — пронзительный шум тормозов — сильный удар. Она упала — кровь брызнула по сторонам. Я почувствовал, что сознание покидает меня, я уже почти падал, но неимоверными усилиями воли схватился руками за голову и, крича от ужаса, побежал к ней, она лежала в нескольких метрах от машины, из которой вышел толстый испуганный человек. Я схватил ее за плечи, совсем не думая, что ей может быть больно, потому что в этот миг я не мог думать, и, склонившись над ней, зарыдал, нет, скорее заорал, обезумевши от горя: «Помогите!!!!!!!!!!!!!!» Эхо откликнулось мне среди домов. Меня затрясло, волна непомерного отчаяния накрыла сверху, боль была до такой степени страшной и нестерпимой, что я почти физически ощущал, как сердце разрывается на куски. Мне кажется, человек в таких ситуациях до конца не осознает происходящее, иначе ему не вынести этого ужаса. Я судорожно прикладывался ухом то к ее сердцу, то пульсу, не понимая, что делаю, понимая, что делать что-то необходимо. В сердце на место отчаяния пришла боль, неимоверная, непостижимая, неописуемая, страшная, невыносимая БОЛЬ. Я отдал бы все, только быть бы на ее месте — а ей на моем. Раньше я много слышал о том, как тяжело это пережить, но что это настолько невыносимо, не могло представить даже самое правдивое мое воображение. Она лежала бездыханная, окровавленная, изломанная, лицо ее было мертвецки бледное, глаза полузакрыты, в них запечатлен ужас. То тут, то там из раны сочилась кровь, мною овладела еще большая паника, когда я увидел это и я, не помня себя, заорал еще страшнее: «Помогите, кто-нибудь!!! Помогите!!! Господи!!». Содрогаясь от рыданий, я прижимал ее бездыханное тело к себе, не в силах овладеть собой и начать действовать. И тут водитель джипа опомнился и, достав свой мобильник, набрал номер скорой. Его голос дрожал, и это лучше всяких доказательств сказало о том, что ехать нужно немедленно. Он подошел ко мне и сказал, что скоро будут. Больше — не разговаривали, откуда-то появилась милиция, стали что-то спрашивать то у меня, то у него, но так как я не в состоянии был отвечать, от меня вскоре отстали. Я молился — так, как еще никогда в жизни ни молился, напрягая все силы своей души. Я молился так, словно от моей молитвы зависит ее жизнь. Надежды не было, но вера моя была больше, чем надежда, больше чем душа моя, больше, чем я мог в себя вместить, и в тот момент, я не сомневался, что Господь слышит. Он слышит, он знает, он Всемогущий Бог, моя единственная надежда, только пусть она останется жива! «Пусть пройду я, пусть пройдет земля, пусть все пройдет, но она останется Жива! Умоляю, прошу Тебя! Ты ведь тоже страдал, ты знаешь, Господи помоги. Господи! Услыши мя!» Когда приехала скорая, мне казалось, что я уже умер, настолько боль в моем сердце, распространившаяся по всему телу, стала притупляться, я почти ничего не чувствовал. Врачи хладнокровно и быстро осмотрели ее, попросив меня отойти, что я сделать не смог, поэтому меня оттащили. После осмотра они сказали: «жива» и положили неподвижное тело на носилки.
— Вы с ней? — спросил меня высокий мужчина в белом халате.
— Да.
— Садитесь.
Я сел в скорую рядом с ее носилками, врачи продолжали суетиться прикреплять какие-то приборы к ней, потом начали делать искусственной дыхание, закрытый массаж сердца, и еще что-то. Я все это время, не сводя с нее глаз, продолжал молиться. Когда их бурная деятельность окончилась, меня спросили, как ее зовут.
— Варя, — еле пошевелив сухими губами, ответил я.
— Вы ей кто будете? — спросила женщина. Я молчал. — Кто вы муж, брат, друг?
— Не знаю, — я не решился назвать себя никем из перечисленных, — я не знаю, я просто... просто...
— Ладно, на месте разберемся, может у вашей дамы родители или муж есть.
Еще несколько минут мы проехали молча и вскоре прибыли в больнице. Варю вынесли из машины и быстро увезли по длинному коридору, а меня проводили в комнату, очень похожую на кабинет. Когда я заметил там телефон, я тотчас вспомнил о времени и, узнав, что десяти еще нет, решил позвонить Кириллу. К счастью, сидевшая за столом женщина с каменным лицом разрешила мне сделать один звонок. Я набрал номер трапезной.
— Алло, Кирилл, ты меня слышишь, — взволнованно говорил я и голос мой дрожал.
— Да, что случилось? — уже поняв, отвечал он мне на том конце линии.
— Кирилл, Варя попала в аварию, я в больнице, помолитесь за нее, — сбивчиво начал говорить я, — скажи отцу Дмитрию и отцу Василию, отслужите молебен, путь они еще кого-нибудь попросят помолиться, главное молиться, молиться, — как будто самому себе говорил я, — Кирилл, ты же знаешь, что значит соборная молитва, пожалуйста, Кирилл. Закажи сорокоусты по всем ближайшим монастырям, завтра же на рассвете, слышишь, для меня это важно! — чем дольше я говорил, тем больше удлинялось лицо женщины, которая позволила мне позвонить, не знаю, что в моих речах ее так удивляло. — Она при смерти, молиться надо, только молиться, слышишь, батюшек попроси, слышишь, всех батюшек, сейчас же, слышишь!
— Да успокойся, — отозвался Кирилл, — я все понял, все сделаю, положись на волю Божью, не отчаивайся.
— Хорошо, меня не ждите, все пока.
Это единственное, что я мог сейчас сделать для нее.
— Христос с тобой, — ответил Кирилл и повесил трубку.
И в этот момент мне показалось, что Варя никогда не умрет, даже если и умрет, то для меня никогда не умрет, потому, что Любовь выше смерти!
Медсестра оторвалась от бумаг и спросила, знаю ли я адрес девушки, чтобы сообщить родственникам. Я ответил, что знаю только улицу и дом (благо я успел взглянуть на номер дома, который она указала). Она куда-то позвонила, потом что-то полистала и сказала:
— Вы можете быть свободны, сейчас приедут ее родственники.
— Извините, а можно мне остаться? — умоляющим голосом, чуть не плача, просил я, мне становилось плохо от одной мысли, что нас разлучат сейчас, когда я, быть может, нужен ей. — Скажите, куда ее повезли?
— Ее повезли в операционную, — ответила женщина, и недовольно посмотрела на меня.
Слова ее напугали меня так, что у меня помутилось в голове.
— Скажите, где ее оперируют, — умолял я, судорожно хватаясь за стул, на котором сидел, — скажите, я могу подождать рядом с кабинетом.
Женщина, видимо, поняв всю глубину моего отчаяния, согласилась проводить меня к операционной при условии, что я буду сидеть тихо. Мы прошли по длинному коридору, поднялись куда-то на большом лифте, потом прошли еще по одному коридору и остановились возле большой двери.
— Вот здесь, — сказала моя проводница, — сидите, выйдет врач, у него все спросите.
— Спасибо, большое спасибо, — я был так благодарен ей, что спасибо не вмещало в себя всего того, что я чувствовал.
Оставшись один, я слышал, как затихает шум ее шагов вдали. Осмотревшись, я сел на стул и задумался. До теперешней минуты я ощущал себя выбитым из реальной жизни и мало осознавал, что происходит. Что произошло, возможно, что-то ужасное и непоправимое, что-то такое, чего можно было избежать и чему, возможно, был я виной. У меня совсем не было времени подумать над этими страшными вопросами и осознать их нечеловеческий ужас. Но я не мог думать, потому что мне надо молиться, это гораздо важнее, это нужно, этого настойчиво требовала моя душа. Я бродил по коридору взад и вперед, не находя себе места, и, проходя мимо двери, где ее оперировали, слышал как переговаривались врачи и как звякали хирургические инструменты. Мне казалось, что ее душа стоит рядом с этим кабинетом, рядом со мной и думает, стоит ли ей еще жить. И я мысленно убеждал ее, что стоит, что я люблю ее, что надо жить, что мне без нее нельзя, я умолял, я приказывал, я настаивал, я молил, я верил, что она слышит меня.
Вдруг тишину нарушили чьи-то приближающиеся шаги. Шли двое. В одном я узнал ту же медсестру, которая привела меня сюда, а вторым был мужчина. На его плечи, так же как на мои, был накинут белый халат. Я вспомнил, что медсестра говорила о каких-то родственниках Вари. И когда они дошли до места, и медсестра сказала: «Вот здесь вашу жену оперируют, ждите доктора, он все скажет», до меня дошло, кто это. Как гром разразились надо мной эти слова, я пошатнулся. Мне показалось, что я падаю, быстро и стремительно падаю и ничто не может остановить моего падения. И в этот миг я вспомнил о том, что в саду, когда мы прощались, она просила за что-то простить ее, если я когда-нибудь узнаю. Теперь я знал за что. Теперь открылась для меня эта глубокая всегдашняя грусть в ее глазах, этот мучительный неразрешенный вопрос, давивший ее совесть. И в этот миг я понял: почему ей пришлось уйти из храма поздним субботним вечером, и почему она не вернулась больше, и если бы не эта случайная встреча на улице, то я бы ее никогда не увидел. Все загадки, которые загадала передо мной жизнь объяснялись одним только словом: «жена» . Значит она не моя Варенька, не моя жизнь, не моя любовь, нет — не моя, она — «ваша жена». И стыд, и боль, и досада на самого себя, и отчаяние, и разочарование, и обида — все нахлынуло на меня одновременно, не давая опомниться и разобраться. Но чьей бы женой она ни была — я не могу сейчас отсюда уйти.
Ее муж остановился около операционной, поблагодарил медсестру за оказанную услугу и осмотрелся. Увидев меня, он задумался, нахмурив брови, словно пытаясь установить, кто я такой, и установив, метнул на меня взгляд, полный такого презрения, что я счел себя виноватым в том, в чем не был перед ним виноват. Мне стало неловко, я опустил глаза и сел на стул. Мое присутствие тяготило его, он, так же как я, походил по коридору и преодолев свою гордость, попросил:
— Скажите, как это произошло? — по голосу его стало ясно, что он боится и до сих пор не верит в то, о чем хочет услышать.
Я запинающимся от страшных воспоминаний голосом рассказал все, что знал. Он слушал меня, не отрывая глаз, и на его застывшем лице появлялся то ужас, то боль, то гнев, то мука, то отчаяние. Потом что-то дрогнуло в его неподвижном лице, он сел на стул и на мгновение замер. Как страшен он был в эту мрачную минуту. Сколько, должно быть, тяжелых мыслей пронеслись в его голове за это мгновение, пока он сидел неподвижно. Потом он встал и снова превратился в живого человека, который постоянно двигался, шевелился, переминался, садился, вставал, потом снова садился, и своим бурным поведением оживлял пустой коридор больницы. Он был невысокого роста, чуть выше меня; худощав, но хорошо сложен; энергичен, но чрезмерно суетлив. Мы ждали, и минуты становились все напряженнее. Времени, видимо, прошел не один час, потому что он нервно поглядывал на часы, и по его нетерпению было видно, что он уже начинает сомневаться: жива ли она. Но тут вышел уставший измученный пожилой врач, и мы одновременно бросились к нему.
— Доктор, скажите, ну как она, она будет жить? — заговорили мы в один голос.
— А вы кто? — спросил доктор, удивленный ночным присутствием двух человек.
— Я муж — не колеблясь ни минуты, подтвердил он.
Я молчал.
— А вы кто? — допытывался врач, — друг?
Я кивнул, потому что объяснять что-то смысла не было. Врач странно как-то ухмыльнулся — да и было чему ухмыльнуться — и сказал:
— Ну что, молодые люди, барышня ваша жива, можно сказать одним только чудом выжила. У нас в таком состоянии люди умирают, а тут прямо необычайное что-то. Она у нас два раза умирала и не умерла, — он посмотрел на нас внимательно, сначала на одного потом на другого и добавил. — Есть только одно но, оно, возможно, вас расстроит. Она не сможет ходить. Да, никогда, — видя, что мы еще не верим до конца в услышанное, подтвердил он. — Так что, любезный супруг, покупайте инвалидную коляску.
Его слова прозвучали так неожиданно для наших уже обнадеженных сердец, что мы были разочарованы до глубины души, но я не увидел в этом большой беды. Теперь было важно только то, что она жива. Но ее муж почему-то побледнел при этом известии, и горькое разочарование скользнуло в его сердитых глазах.
— А что, она уже никогда не сможет ходить? — все еще не веря своим ушам, спросил он.
— Нет, разве что только чудо поставит ее на ноги, вот как сегодня вернуло к жизни, — сказал врач прикрывая зевок рукой. — Да, и еще, она сейчас без сознания и так пробудет долгое время, может несколько дней, так что идите домой отдохните, силы вам еще понадобятся.
Он посмотрел еще раз на него, потом на меня и с усмешкой добавил:
— Надо же, муж и друг, прямо как в кино, хм ...— он вежливо поклонился и спокойно исчез в длинном коридоре.
Ее муж хотел заглянуть в операционную, но оттуда вышла молоденькая медсестра и сказала, что входить не положено. А на вопрос, можно ли ее увидеть, она ответила, что это решает врач. Потом вышел еще один врач, и рассказал нам почти то же самое, при этом строго-настрого запретив входить и беспокоить ее. Мы остались сидеть на стульях, возле операционной, друг против друга. Я был совсем успокоенным и мысленно благодарил Бога за то, что она осталась жива. И периодически заглядывал в глаза сидящему напротив супругу моей возлюбленной и тревожные, а порой даже и мрачные думы заставал там. Не знаю, откуда он брал столько поводов для беспокойства, может быть, его так смущало мое присутствие, а может он воображал про нас невесть что. Но смотрел он как-то озлобленно, недовольно, порой даже грубо. Одного я только не мог понять, у нас с ним одно горе, одна боль, так почему такая вражда, такая ненависть. У меня к нему совсем не было никакого негативного чувства, скорее наоборот: ведь он тот счастливый человек, которого Варя выбрала себе в мужья, а раз выбрала, значит любила, и он, раз женился, значит любил. Они просто счастливые люди, это только я тут не к месту взялся, и все им испортил.
