Вернулся я поздно вечером и, стараясь никого не встретить, перебежками пересек двор и поднялся на колокольню. Оставшись, наедине с собой, я долго размышлял о прошедшем, и блаженная улыбка блуждала на моем лице. Я оживлял в памяти чувства, которые испытывал, идя рядом с ней, тепло разливалось по моей груди. Наконец, я помолился и лег в кровать. Укутавшись одеялом, я долго не мог уснуть, потому что счастье переполняло мое сердце, отчего оно трепетало, замирало, возносилось, горело ярким пламенем ожившей любви.
Проснулся я, как это ни странно, к обеду, и, соскочив с кровати, наспех одевшись, побежал в трапезную. Мне так не терпелось поделиться своим счастье с Кириллом — ибо я не мог его больше выносить — и ради этого я даже забыл, что он может и вовсе не обрадоваться такой новости. Я залетел в трапезную — там никого не было, потом помчался в столовую, и, выходя оттуда, встретил, наконец, диакона.
— Отчего это ты такой энергичный сегодня? — саркастически заметил он и улыбнулся своею доброй широкой улыбкой, на которую был способен только такой суровый человек как наш диакон. Я часто замечал, что улыбки у таких людей, как редкие горные цветы, их трудно увидеть, но, заметив, запоминаешь их красоту навсегда.
— Я, ... Хм, ...Я просто вчера Варю встретил, — наконец, открылся я.
— Значит, Господь услышал твои молитвы, ты хорошо поговел, прими мои самые сердечные поздравления, я рад за тебя, — говорил он, продолжая улыбаться.
— Спасибо, я сам рад до безумия, просто места себе не нахожу, хочется горы двигать. Кирилл, может есть какая-нибудь работа, — говорил я, чуть не прыгая на месте.
— Ладно, ладно, — добродушно потягивал он, — уймись, сначала покушать надо, а потом пойдёшь горы двигать, есть у меня на примете пара штук.
— Вот спасибо, ты всегда выручишь. Ладно, пойдем.
И мы с ним пошли в трапезную. Там было пусто. Кирилл сообщил мне, что отец Дмитрий уехал освещать какую-то квартиру, а отец Василий пошел читать какой-то больной на исход души. Поэтому трапезу придется делить нам с тобой вдвоем. Но как только мы сели за стол и разлили суп по тарелкам, дверь отварилась и на пороге показалась Екатерина Сергеевна. Мы оба были приятно удивлены и, не раздумывая, пригласили ее отобедать с нами. Катерина любезно согласилась. Кирилл поднялся и подошел к кастрюле, чтобы налить ей суп.
— Вы уж не обессудьте, Катя, — произнес он, — если вам наша еда покажется не совсем вкусной. Мы, сами понимаете, скромно живем.
Ему было стыдно пред Катериной Сергеевной за ту похлебку, которую мы называли супом и, которую теперь предлагали ей.
— Ничего, ничего, — спешила успокоить его она, — Голод, по-моему, не очень-то разборчив во вкусах.
Она села за стол, благоухая превосходным ароматом. Ее светлые волосы ложились на плечи густыми прядями, Катерина была не из тех целомудренных девиц, которые всегда ходят в платках, поэтому мы могли беспрепятственно любоваться ее прекрасными локонами. Правда, в одном она нас одолжила: надев большой длинный джемпер, по крайней мере благодаря ему, мы были избавлены от необходимости созерцать красоту ее тела. Кирилл, к моей большой радости, вел себя очень непринужденно, видимо, страсть, которую мне довелось наблюдать в прошлый раз, совсем утихла, и он мог позволить себе беседовать с ней, как с хорошим другом.
— Яков, — обратилась она ко мне, — ты почему сегодня такой счастливый?
— Я ...? Так ведь праздник сегодня, — растерялся я.
— Какой праздник? — на лице Екатерины выразилось неподдельное удивление.
Диакон взглянул на меня как на идиота. Я понял, что ответил, мягко говоря, немного не то.
— Никакого праздника сегодня нет, — вмешался Кирилл, — просто наш Яков, скромный малый, влюблен, да еще как!
— Правда! — воскликнула Екатерина, ее интонация говорила, что тема для нее представляет живейший интерес. — Ну, расскажите, расскажите. И давно?
— Давно, — опять отвечал Кирилл за меня, — уже полгода.
— Да, срок немалый, — подтвердила Катя с иронией. — И кто же эта счастливая избранница?
— Да посетила наш храм одна скромная особа, вот наш Яков и попался.
Судя по их оживленным лицам, тема была интересна для обоих, но мне так не хотелось это обсуждать, что я спросил у Кати первое, что пришло мне в голову.
— Не так уж и много. Среди моих знакомых много верующих, но мало воцерковленных людей, — отвечала Катя, задумавшись, видно, что-то припоминая.
— Скажите, — опять вмешался диакон, — а что этим верующим мешает стать воцерковленными?
— Многие говорят, что, приходя в храм, натыкались на грубость бабушек и не могут этого забыть.
— Странно, — говорил Кирилл, потирая рукой подбородок, — я не вижу связи между православным богослужением, тем, кто его ведет, и этими бабушками.
— А они не видят православного богослужения, а видят людей, и люди их разочаровывают.
— Тогда мне их очень жаль, ведь люди были, есть и будут людьми грешными, святых среди нас нет, а не видеть за всем этим божественной красоты, не чувствовать исходящей благодати, не проникаться таинственностью, быть равнодушным к величию святынь и великолепию икон — это значит быть просто духовно слепым человеком.
— Может быть, вы и правы, диакон, — отвечала Катерина, кладя своей тоненькой белой рукой ложку на стол, — по крайней мере я на вашей стороне, но большинство моих знакомых нашли бы уже для вас тысячу возражений.
— Скажите, Катенька, — говорил диакон, глядя ей прямо в глаза, — как вы с такими людьми общаетесь, ведь они, скорее всего, недалекие люди?
— Не знаю, Кирилл, всякие бывают, но ведь надо как-то жить среди людей, вот и ваша вера учит любить и ближнего и врага. — Катерина задумалась, глядя на пустую тарелку
— Вам налить еще? — перебил ее размышления я.
— Нет, спасибо, я сыта.
Наши тарелки тоже уже были пусты, поэтому продолжать сидеть не было смысла и, убрав со стола, мы вышли. На улице был погожий апрельский денек, один из тех редких дней, которыми иногда радует наш северный городок апрель. Хотелось бродить по улицам весь день и наслаждаться ласковым солнышком.
— А может, пройдемся по парку, — предложил я.
— Можно, — кивал головой диакон, ему видимо не хотелось так быстро расставаться с Катей, да и день был так чудесен, что сидеть дома просто нелепо и обидно.
— Хорошо, пошли, — согласилась на наше предложение Катя, и мы вышли за ограду храма в сад.
Диакон выступал в своей черной рясе, подметая дорожную пыль, а Катерина Сергеевна следовала чуть позади, видимо любуясь им. Я шел самый последний и наблюдал за птицами, щурился на солнышке и собирал камни в ладошку, а потом зачем-то подбрасывал их. Со стороны мы выглядели странно: красивая современная девушка, монах и я, связующее звено, между вечным и современным. Мы шли неспешна, иногда замедляя шаг, чтобы рассмотреть сидевших на ветках птиц. Птахи пели свои восторженные птичьи песни, перелитая с ветки на ветку.
— Если не секрет, Катя, что вы читаете сейчас? — полюбопытствовал Кирилл, слегка оборачиваясь к нам.
— Якоба Бёме, — ответила Катерина так, словно нам это имя ничего не даст, мы же православные, а значит, ничего кроме святоотеческих писаний в руки не брали, верно, думала она.
— Ну, и как ваша русская душа воспринимает немецкого мистика? — спросил диакон.
— Браво! Кирилл, значит вы читали! — ликовала Катя. — Надеюсь, вы уже раскаивались в том, что читаете еретическую литературу.
— Не понимаю, Катя, что вы так оживились, — недовольный такой реакцией, ответил диакон. — Человек наделен свободной волей и имеет право читать все, что душе угодно, только будет ли это полезно для оной, неизвестно. А что касается раскаяния, так вы у Якова спросите, раскаивается ли он в то, что Бердяева читает.
Вопрос повис в воздухе, так как у Катерины Сергеевны совсем не было охоты разговаривать со мной и тратить драгоценное время прогулки на расспросы о том, что читаю я.
— Жаль мне русского человека, — с грустью вздохнул диакон, так как будто вспомнив, то, что давно тревожит его, — обмельчала широкая душа, обмельчала до неузнаваемости.
— Да, ладно вам, Кирилл, сокрушаться, все не так плохо, как вы думаете, — утешала его Катя, точно любящая жена.
— Вот вы, Катя, говорите, что в церковь люди не идут оттого, что бабушек боятся, или батюшки им не нравятся, а я вам скажу, совсем не поэтому. А потому, что в душе человека исчезла тоска по Небу, пропала тяга к Бесконечному, душа перестала стремиться к Богу, перестала Истину искать, Вечность в душах людей прекратила свое существование. Вспомните раньше, какая тяга души к богопознанию была, какое неистребимая жажда общения со святынями, люди в паломничество по несколько сотен километров ходили, а нынче и десять минут до храма кажется непреодолимой дорогой. А все это от того, что слаб стал человек, дух угас в нем, он и ведать не ведает, что у него помимо души и тела еще и Дух есть. Стерся с человеческой души образ Божий.
А вспомните такое явление на Руси, как странничество. Вот что меня больше всего удивляет в этом, так это то, что простой мужик, не философ, ни мыслитель, ни ученый, а простой мужик, и пяди во лбу нет, зато душа "широка как сама Россия", и вот он, бросив свое насиженное гнездо, идет по белому свету. А куда идет, знаете? И подумать странно — идет Правду искать. Сейчас кому скажи такое, чего доброго за дурака тебя примут. А раньше сплошь и рядом. Так вы мне скажите, откуда у этого грубого, неотесанного недалекого мужика такая жажда познания Истины, такое безудержное стремление к Правде? Настолько большое, что человек бросает все. А сейчас не нужна людям ни правда, ни истина. Сидят дома — телевизор смотрят, а там все ответы, наверно, есть, и никуда ходить не надо, — с грустью заметил он. — Только ведь Христос уже давно сказал нам: «Я есьм Путь, и Истина, и Жизнь». Все! Вот оно! А без него жизнь не возможна, значит, что получается, что все кто живет вне Христа, и без Христа только думают, что живут, а думать еще не значит жить! — диакон закончил на высокой ноте.
Мы с Катей молчали, не решаясь возражать. Мне, собственно говоря, и возражать то было не чем, я был полностью согласен с Кириллом. А Катерина Сергеевна видимо размышляла, теребя в руках листочек.
— Не знаю, Кирилл, возможно, вы правы, только вот начинать-то нужно с самого себя.
И тут я вспомнил одного нашего прихожанина, который тоже все это странничество желал возродить.
— Помнишь, Кирилл, — заговорил я, обрадовавшись своей мысли, — как к нам в храм старичок ходил, по-моему, Кузьмичом звали, вот он все про это странничество рассказывал. Рассказывал, рассказывал, да и сам ушел, говорят. Только куда пошел, никто не знает, взял с собой рюкзачок с хлебом и водой, да палку свою и рано утром ушел. До сих пор, вот уже год, как не возвращается.
— Да был такой, только я вот почему-то не знал, что он странствовать пошел.
— Точно, точно, — подтверждал я свои слова.
— Ну, вот видите, — Кирилл, подбадривала его Катя, — а вы расстраиваетесь, что все дома на диване лежат, не все, один уже пошел правды ради странствовать.
— Да, Катя, но это всего один человек, да и то старик, а что же молодежь, ну скажите, чем она занята?
Я потихоньку отставал от них, так как хотел побыть наедине со своими мыслями, они были такие приятные, такие светлые, что их ни с кем не хотелось делить. Мы прошли еще несколько аллей, так на расстоянии друг от друга и через час вернулись обратно. Настроение было замечательное у всех троих, поэтому, дружески попрощавшись, мы решили ее раз устроить такую прогулку.
— Только вы в следующий раз возьмите свою барышню, — сказала Катерина Сергеевна, обращаясь ко мне. — И познакомьте нас обязательно.
— Постараюсь, — отвечал я, едва сдерживая улыбку, мне было так приятно, что кто-то знакомый мне говорит о ней так непринужденно, словно мы все уже давно друзья. А это именно то, о чем я давно мечтал.
