— Здравствуйте, — голос мой был таким неуверенным и тихим, что она едва расслышала меня, или точнее догадалась, что я мог сказать.
— Здравствуйте, — легким поклоном головы приветствовала она в ответ.
Я замолчал, не зная, что спросить дальше, томительная минута длилась вечно.
— Почему вы так внезапно исчезли, тогда, три месяца назад ... — голос мой дрожал, говоря это, я не стал упоминать точный день, когда видел ее в последний раз, потому что боялся, что она догадается насколько это важно для меня.
— Я была вынуждена так поступить, — она замолчала и тихо добавила, — простите, если я поступила по отношению к вам не очень хорошо.
Она смотрела на меня своими открытыми, светлыми, ласковыми глазами, и в них мелькнула неподдельная боль, которую, может быть, пришлось пережить и ей за эти месяцы. И мне стало стыдно за свое неразумное любопытство и за то, что этим вопросом я пробудил в ней неприятные воспоминания. Мы стояли рядом, друг против друга, так близко, насколько это было прилично между незнакомыми мужчиной и женщиной; люди проходили мимо, иногда задевая нас нечаянно и извиняясь, но мы не замечали происходящего вокруг. Мир в земном его проявлении перестал существовать, я был не в состоянии отвести глаз от ее, уже почти забытого, какое оно есть на самом деле, лица; замирал и таял от блаженства, что так много мне теперь разрешено. Она то поднимала на меня глаза, то смотрела куда-то бесцельно вдаль, что бы скрыть свое волнение. Я же очарованный ею еще больше чем раньше, смущенный, стоял в страшной растерянности, не зная, как вести себя дальше.
— Нет, нет, только не беспокойтесь за меня, теперь это не имеет никакого значения, — успокоил ее я.
— Тогда я могу быть спокойна, если это на самом деле правда.
— Да, чистая правда, — я, наверно выглядел в ее глазах таким нелепым и чудаковатым малым, ради которого она снизошла, чтобы утешить его парой добрых слов, но, осознавая всю неловкость своего положения, я не мог попрощаться с ней вот так, ни о чем не поговорив. — Может, пойдем прогуляемся, я знаю здесь неподалеку есть замечательный парк?
— Отчего же нет, пойдемте, — она сказала это как-то поспешно, при этом оглядываясь по сторонам, словно боясь, что нас увидят.
Мы прошли несколько домов по многолюдной улице молча, и, свернув на тихую узкую улочку, вновь разговорились.
— Может быть, вы куда-нибудь спешили, — спросил я, — а я вам помешал?
— Спешила? Нет, разве люди спешат когда-нибудь домой?
— Конечно, спешат, но вряд ли может судить об этом человек, не имеющий дома.
— Как, у вас нет дома? Да простите, вы так и не представились.
— Яков, — слегка поклонившись, произнес я
— Варя, — ответила она тем же.
Мне так было приятно услышать ее имя, что я совсем забыл сказать, что полагается в таких случаях и вопрос, совсем вылетел из моей головы. Мы уже почти подходили к парку и были знакомы, ровно настолько насколько можно быть знакомыми, после десяти минут разговора. Мы вошли через большие, увитые плющом, ворота на территорию парка и свежий весенний воздух, который здесь чувствовался особенно хорошо, вскружил нам головы своим ароматом. Мы шли по аллее рука об руку и молчали. Как всегда, когда так много нужно рассказать друг другу, ты не знаешь с чего начать, и молчишь, словно поговорить совсем не о чем. Мне было так приятно идти рядом с ней, что я все еще до конца не мог поверить в реальность происходящего, ведь я иногда так хорошо представлял себе эту нашу встречу, что в моих грезах, она была, как наяву, а теперь наяву, как в моих грезах. Говорить об элементарных вещах, мне не хотелось, хотя я знал, что из ее уст мне было бы приятно услышать и где она живет, и чем занимается, и как проводит свой досуг. Но сейчас мне казалось это таким незначительным и, можно сказать, даже пошлым, что я не хотел нарушать это безмолвие ради таких ничтожных вопросов. Молчание прервал ее тонкий голос:
— Вы так и не ответили мне, неужели у вас нет дома?
— Да, нет, родители мой умерли, когда мне было четыре года, а рос и воспитывался я у бабушки с дедушкой, которые теперь тоже умерли.
— Значит вы круглый сирота? — с каким-то страхом спросила она, словно боясь, что, произнеся это, она окончательно испортит мою жизнь.
— Да, насколько можно быть сиротой в моем зрелом возрасте, — мне передалась ее смущение, и я, отвечая, выглядел смущенным; что она, видимо, истолковала, тем, что вопрос, прозвучавший с ее стороны, оказался не очень корректным. И, огорчившись этим, замолчала. Я не хотел оставлять ее в таком заблуждении и спросил о том, что могло быть близко для нас обоих:
— А вы придете в следующую субботу к нам на службу?
— Да, приду, — ответила она коротко, и добавила, — а вы давно пришли к вере?
— Давно, я рос с бабушкой, а она у меня была глубоко верующей женщиной. А вы?
— Я еще не пришла, — ответила она, немного смутившись от той откровенности, на которую решилась.
— Странно, мне так не показалось, — пытаясь поддержать ее, сказал я, так как понимал, что этот вопрос стоил ей немалых раздумий и мучений, как, наверно, и каждому человеку, который хоть раз в жизни спрашивал себя: зачем он живет?
— Мнение, составленное о человеке, которого вы не знаете, может быть очень ошибочным и принести много разочарований, — с грустью заметила она, словно только из этих разочарований и состояла ее жизнь.
— А я всегда думал, что первое, что ты увидел в человеке, еще не заговорив с ним, есть единственное истинное мнение, которое можно когда-либо составить о нем вообще.
— Надеюсь, истина на вашей стороне.
Мы продолжали идти по саду, солнечные лучи, или точнее те немногие солнечные лучи, которым удавалось проникнуть сквозь густую крону деревьев, ложились нам под ноги, образуя из прямой песчаной дорожки, полосатый ковер. Она ступала по земле легким шагом, тихо и осторожно, словно боясь причинить ей вред. Я шел чуть позади, так, что бы у меня была возможность видеть ее, и не чувствуя ни голода, не смотря на то, что не ел со вчерашнего обеда, ни усталости, ловил каждое движение ее руки, каждой настроение ее лица, каждый порыв, который пытался угадать в ее сердце. Кто знал, может быть она и после этой прогулки исчезнет не оставив о себе ничего, кроме имени: теперь я ни в чем не мог быть уверен наверняка.
Мы еще долго бродили по саду, останавливаясь и отдыхая на лавочках, затерянных в глубине тропинок. Разговаривали, поверяя друг другу сокровенные мысли, шутили, размышляли над вечными вопросами, смеялись над смешными историями, которых у каждого в запасе было немало, рассказывали друг другу свои нехитрые секреты. И за эти несколько часов стали так близки друг другу, как не становятся близки люди, прожившие всю жизнь вместе. Для меня близость всегда определялась наполненностью Любовью. Любовь открывает сокровенного человека, она позволяет увидеть внутренним зрением, почувствовать, ту глубину в человеческой душе, которая и есть образ и подобие Божие. И вот это самое узнавание делает людей самыми близкими и самыми дорогими людьми на свете, потому что это узнавание роднит человеческие души с Богом. Мы не говорили о любви, но она незримо присутствовала между нами и как будто говорила за нас, она скрывалась в каждом слове, таилась в каждом взгляде, присутствовала в каждом движении. Мне казалось, что этот счастливый эпизод никогда не должен кончится, или по крайне мере прошло слишком мало времени, что бы так быстро расстаться, но она вернула меня в действительность:
— Яков, мы с тобой уже три часа гуляем, — осторожно вставив эту фразу между моей репликой, в которой я вещал о том, что все звери и птицы, понимают нашу речь.
— Ну и что? — не понимая ее намека, спросил я.
— Мне пора домой.
— Как, неужели так скоро, — я почему-то был уверен, что мы будем гулять до самых сумерек.
— Да, у меня есть важные дела, — с грустью произнесла она.
— Да, конечно, я понимаю, — все, дальше спрашивать мне было нельзя, — оставь хотя бы свой телефон.
— Нет, не могу, — как-то неуверенно звучал ее голос.
— Тогда скажи, когда мы встретимся, — не унимался я.
— Я приду в храм, в субботу, — ответила Варя.
— Я не смогу быть до конца спокойным эту неделю, так как буду бояться, что что-нибудь тебе помешает, как это было в прошлый раз.
И я вспомнил, что мне пришлось пережить с тех пор, как она покинула нашу церковь поздним вечером в субботу, и теперь казалось, что все это было не со мной. Настолько я теперешний не был похож на себя тогдашнего.
— Я обещаю, что только смерть может помешать мне придти на службу, — ее голос звучал убедительно и твердо, да и как я мог не поверить, когда слышал такие слова из любимых уст.
— Только не говори так, я тебе верю, — я протянул ей руку, желая проститься с ней.
— Яков, я не сказала тебе еще самого главного, — произнесла она, подавая мне свою тоненькую, хрустальную ручонку, которая, к моему удивлению, почему-то дрожала. Я прижал ее своими ладонями к своей груди так, как прижимают самое драгоценное сокровище, и она, к моему счастью, не убирала ее. — Обещай, что ты меня простишь, когда узнаешь об этом, — наконец, выговорила она, то, что уже давно крутилось у нее в голове.
— Скажи, а в человеческих ли силах простить то, о чем ты меня просишь?
— Я думаю да, — немного подумав, ответила она
— Тогда конечно прощу, я даже не могу себе представить того, что я бы мог не простить тебе, тебе ... — и я хотел сказать «той, которую люблю больше своей жизни», но вовремя спохватился, решив, что не имею право обременять ее такими сведениями, замялся, сконфузился, но, немного помолчав, добавил: — Даже не думай об этом, я уже все простил заранее.
— Тогда до свидания, — сказала она, забирая свою руку из моих ладоней. Я удержал ее и хотел поднести к своим губам, чтобы поцеловать. Она испуганно одернула ее и с виноватой улыбкой произнесла:
— Ни к чему это, это лишнее, извини.
Я стоял в полной растерянности, не зная, как себя повести, и не совершил ли я глупейшую ошибку в свой жизни, ошибку, которая оттолкнет от меня самого дорогого моему сердцу человека.
— Прости, пожалуйста, прости, я сам не понимал, что делаю, — горячо молил я, — ты только прости меня, прости ради Христа. — Я всматривался в ее лицо, пытаясь угадать сильно ли она сердится, но, не обнаружив большой обиды, успокоился.
— Не извиняйся, ничего страшного не произошло, давай забудем об этом, — успокаивала она меня. — Ладно, извини, мне надо идти.
Она последний раз заглянула мне в глаза, и, одарив прощальной улыбкой, исчезла за поворотом. Я еще долго стоял очарованный произошедшим, не решаясь сойти с места. Воздух вокруг меня хранил запах ее присутствия и я боялся, что сойдя с места, этот сладостный аромат развеется, не оставив мне ничего о ней. Поэтому я еще долго стоял в нерешительности, бережно храня и воскрешая в памяти произошедшее. Людей вокруг не было и я мог, не опасаясь быть не понятым, стоять сколько мне захочется. Я посмотрел на часы, и решил не возвращаться в наш храм, а снова пойти на службу в монастырь, так как по времени шел шестой час, как раз к богослужению. Мне во что бы то ни стало, нужно было поблагодарить Господа за эту милость, принести ему самые сердечные молитвы, на которые была только способна моя душа. И я, выйдя из парка, пошел в обратном направлении. Еще одна причина, по которой я не решился сразу идти домой, заключалась в том, что, увидев диакона, я не смогу скрывать своей радости, а он уж точно не поверит мне, что я счастлив оттого, что хорошо помолился. А сказать ему правду, значит услышать из уст циника пару слов, которые сразу низвергнут мою душу с небес на землю, и то, что так свято хранится сейчас внутри меня, с легкой руки Кирилла превратиться в повседневную обыденность. Нет уж, к этому я пока не готов, и я с радостью вернулся в монастырь.
