Диакон, отменил моё
послушание ночным сторожем, и сам взялся за это дело. Меня же он будил рано
утром, и, не давая опомниться, отправлял в ближайший монастырь пешком к
заутрене. Я шел через тихий, спящий город и думал, что может быть, в
каком-нибудь из этих домов спит она, и эта мысль так согревала мое сердце, что я
невольно прибавлял шагу. Диакон выбрал монастырь для моего говенья по двум
причинам; во-первых, что бы окружающее как можно меньше напоминало мне о ней, и,
во-вторых, потому что монастырские службы дольше обычных приходских служб, а это
— по его словам — так важно для моей больной души. Я приходил в монастырь и
вставал всегда на одно и то же место, возле иконы Пресвятой Богородицы.
Как отрадно
действовали на мою, не проснувшуюся душу, эти раннии монастырские богослужения.
Как легко молиться, особенно утром, когда день еще не успел, наполнить сознание
мыслями, такая молитва самая сладостная, самая чистая, совсем детская. Домой я
возвращался, полный той радости, которую переживает человек только в общении с
Богом. И ради этого необъяснимого, благодатного чувства, я готов простоять на
службе не только три часа, но гораздо больше, что бы вновь и вновь пережить этот
небывалый подъем души и духа! Перекусив, той скудной пищей, которую готовил
диакон, и прочитав Исусову молитву, я, немного отдохнув, снова отправиться на
мое послушание.
В те дни, когда
были праздники и служились две литургии, я вообще не возвращался после первой,
потому, что не успевал ко второй. Я пребывал в удивительном состоянии духа,
тоска, уныние, сожаление исчезли сразу же на второй день моего бдения. Дни стали
для меня полны необычайного смысла; безграничная любовь к людям, к Богу, и ко
всему им созданному, переполняла мою душу. Сердце было полно безыскусного
простого глубокого счастья, внутренней тишины и Божьей благодати. И никогда она
и весь окружающий мир не были так близки и дороги моему сердцу, как в эти
минуты. Мне чудилось, что и я, и она, и каждый человек, живущий на земле,
слились во мне в одну живую безграничную любовь, которую я испытывал, ко всему,
что встречалось мне на пути: к маленьким деревянным домикам, к тихим улочкам, к
прохожим, к уходящему солнышку, к дороге, по которой я возвращался из монастыря.
Даже люди представали передо мной какими-то другими: особенными,
необыкновенными, добрыми, светлыми. Казалось, что они все, так же как и я, полны
этой тихой радости в Господе. И в тот момент я так же не верил в существование
зла, как не верил в то, что кому-то может быть плохо на этой необыкновенной и
удивительной земле, где так много радости и света.
Неделя подходила к
концу — приближалась суббота. «Как я могу быть вне стен нашего храма в субботу,
а если она придет, а меня нет. Я упущу свой, может быть единственный, шанс на
счастье. Нет надо поговорить с Кириллом. Один день послушание можно провести и в
нашем храме,» — думал я, направляясь к диакону. Я застал Кирилла за чтение
Святого Писания, вид его был такой серьезный и сосредоточений, что я повернулся,
решив зайти в другой раз, но услышав за спиной его голос, остановился.
— Знаю, зачем
пришел, — не дожидаясь моего вопроса, отвечал он, — завтра суббота. Даже не
думай, пойдешь в монастырь.
— Но Кирилл, я
этого не переживу, — взмолился я, — если именно в эту субботу она придет.
— Для того ты и
говеешь, чтобы пережить, ты должен идти без сожаления, без страха, идти,
полностью положившись на Бога. А иначе все зря, в самом главном ты не смог себя
превозмочь, а значит не отказался от мысли о ней, — он был безжалостен ко мне. Я
понимал, что пощады можно ждать от любого, только не от диакона.
— Не отказался и
никогда не откажусь, — настаивал я
— Я знаю, только ты
не должен зависеть от нее, ты должен быть свободным, тогда обременяющая душу
страсть станет любовью, не тягостной, которая не жить, не спать не дает, а
божественной, той любовью, которой мы должны любить каждого, любовью, которая не
зависит от того, придет она или нет. Вот когда ты научишься не зависеть, тогда
тебе и дано будет то, о чем ты так страстно мечтаешь. Только вопрос в том,
полезно ли тебе это?
— Так значит, ты
отказываешь мне, в этой милости? — все еще надеясь, что он передумает, спросил я
— Не только
отказываю, но и настаиваю, чтобы ты об этом не думал. Я тебе потом скажу, была
она или нет.
— Как, ты ее
знаешь? — ошеломленный его словами, спросил я
— Конечно, ты
думаешь, глаза у тебя одного есть? — диакон был невозмутим. «И что только может
смутить этого человека», — подумал я.
— Ладно, только
одну неделю и все. И я возвращаюсь к своим привычным обязанностям.
— Этого вполне
достаточно, — уверенно произнес он, так словно уже знал, что произойдет. — Да и
еще поменьше думай и постоянно твори Исусову молитву, особенно завтра, искушение
будет большое.
Я вышел от Кирилла
в подавленном настроении. Может быть, он знает, что делает; тем более шансы, что
она появиться завтра один к десяти. Мне нечего тревожиться.
Но, когда я пошел в
субботу вечером в монастырь, здравомыслие покидало меня с каждой минутой, пока я
удалялся от нашей церкви. Мне хотелось вернуться с такой неудержимой силой, что,
казалось, ноги уже не в состоянии подчиняться настойчивым приказам воли, и идти
вперед, что я сейчас сдамся и пойду обратно. Но я шел вперед, придумывая план:
уйти пораньше со службы и бежать бегом, тогда я, может, успею к окончанию нашей
всенощной, и смогу увидеть ее. Но потом эта мысль показалась мне неудачной, даже
абсурдной и я отбросил ее. Других вариантов в моей голове не было, и когда, я
вошел в монастырь, я почти смирился с неизбежным, и, как говорил диакон,
отпустил свою жалкую соломинку надежды. И мне стало так легко, словно я сбросил
с себя тяжелый груз, который тяготил мои плечи и мешал мне жить. Молясь, я
иногда вспоминал о том, что где-то там есть она, но эта казалось мне таким
незначительным, по сравнению с той любовью и благодарностью, которую я испытал
теперь к Богу. В такие минуты мне думалось, какая разница со мной ли она рядом
или с другим — я люблю ее, той любовью, для которой такие земные пустяки не
имеют значения. Любовь к Богу, а вместе с тем к ней, вырисовывалось для меня
главным и неоспоримым смыслом всей моей жизни. Возвращался я уже другим
человеком, я был уверен, чтобы мне не сказал сейчас диакон, я приму с
благодарностью, как Волю Божью. И мне не терпелось узнать и проверить себя,
насколько успешно я справился с задачей. Войдя в церковную ограду, я поспешил к
Кириллу. Он, по обыкновению, сидел в классной комнате и читал Святое Писание.
«Мне бы его рвение,» — подумал я.
— Ну как, Кирилл,
она была, — при слове она голос мой дрогнул. Я, хоть и был готов к
утвердительному ответу, все равно боялся услышать его.
— Была!
«Нет, не может
быть, — подумал я. — О Господи как это не справедливо! Неужели это возможно, и
меня не было, ну почему, ну за что Господи. Я не могу себе этого простить, нет,
нет, не может быть, »— мысли вихрем понеслись у меня в голове. Диакон заметил
мое смятение и спокойно, так словно ничего страшного не произошло, сказал:
— Яков, я тебе
говорил, что ты не смог себя преодолеть, ты все еще веришь себе больше, чем
Божьей Мудрости. Твое теперешнее состояние говорит о том, что ты абсолютно не
готов принять удары судьбы с любовь и благодарностью, ибо на то есть Всеблагая,
заметь Всеблагая, Его Воля. Ты меня разочаровываешь, — он нахмурился,
неподдельная боль за меня, отразилась на его лице. — Завтра твой последний день.
Иди у тебя есть еще шанс.
— Люди к этому
безмолвному состоянию годами идут, а ты хочешь, что бы я сделал это за неделю, —
обиженный его разочарованием оправдывался я.
— А я верю, в то,
что, к чему идут годами, ты сможешь за неделю, хотя бы частично, иначе не затеял
бы этого, — в его голосе была вера в меня, и я устыдился своего малодушия.
Выходя от диакона, я твердо решил, что завтра все будет иначе.
Утром я, по
обыкновению, отправился в монастырь, стараясь не думать и не сожалеть о
происходящем. И когда я увидел залитые утренним солнцем белые стены монастыря,
мне стало так отрадно и легко, что ликование охватило мою душу. Я радовался
предстоящей службе, и новому дню, и первым лучам весеннего солнца, и свежему
воздуху и всему, что было доступно моему взору, радовался той тихой безмятежной
радостью, которой так щедро одаривает нас Божья благодать.
Когда я после
службы вышел из храма, сомнения покинули мою душу окончательно, и я чувствовал
себя совершенно исцелённым, вновь родившимся и абсолютно счастливым человеком. Я
в последний раз шел по этой, уже полюбившейся мне дороге, и наслаждался
воскресным днем. Время уже было далеко за полдень, поэтому народу на улицах
нашего маленького городка заметно прибыло, даже те, кто любит поспать, к двум
часам вставали всегда. Народ суетился, куда-то спешил, все вокруг были такие
озабоченные, словно от их деятельности зависело состояние всей вселенной. Я один
не предавался никаким мыслям, никуда не спешил, шел и шел так, словно некуда не
иду. Улица, по которой лежал мой путь, была прямая и длинная, поэтому мне не
зачем было заботиться о дороге, она вся была перед моими глазами.
Всматриваясь вдаль,
я вдруг заметил — или мне показалось — что там, где-то далеко, среди людей идет
она, идет ко мне навстречу. Меня передернуло от этой мысли, мало ли что может
показаться влюбленным глазам, тем более тогда, когда ее образ еще так жив в моей
памяти, и как я, дерзкий, смел придумать себе такое. Я даже рассердился на себя
и решил еще раз взглянуть, что бы убедиться, как сильно ошибся. Но, подняв
глаза, я теперь ясно видел, что это она! В легкой весенней куртке, в длинной
юбке, без платка, угрюмая и чем-то озабоченная. Слегка волнистые, золотистого
цвета, волосы, развиваются по ветру, выбившимися из прически прядями. Она идет
по той же улице, что и я, идет, еще не замечая меня, но идет навстречу ко мне,
так, как шла когда-то в моих мечтах, и мы медленно приближаемся друг к другу. Я
невольно замедлил шаг, я был не готов к этой встрече, мне недоставало мужества
заговорить с ней, не было придумано то, что я скажу, если вот так вдруг увижу
ее, вообще, все этот было настолько необыкновенно и настолько нереально, что
знай, я заранее, что это произойдет, я все равно бы не поверил, как не поверил
бы безнадежный больной, в то, что может выздороветь за один день. Но пройти мимо
из-за своей робости я не мог, я должен был заговорить. Пройти мимо означало для
меня, пройти мимо колодца с ключевой водой, когда все своим существом жаждешь
напиться. Сердце забилось, волнение охватило меня, не оставив не одной разумной
мысли в голове, руки дрожали, ноги подкашивались, я хотел свернуть с дороги,
убежать, сделать все что угодно, только бы избежать этой встречи. Я был к ней не
готов, но она приближалась, и как мне казалось, с такой быстротой, на которую
едва ли способен человек. Вот мы уже в нескольких метрах друг от друга — она
заметила меня. Как изменился ее взгляд в эту секунду, откуда появился этот
страх, это смятение, этот испуг? Видно было, как она растерялась при моем
приближении, и я подумал, что если растерялась, значит, помнила меня, а если
помнила меня, значит, я был ей хоть чуть-чуть, но не безразличен. Когда мы
поравнялись, то оба невольно остановились, было такое впечатление, что кто-то не
дал нам пройти дальше, я улыбнулся и, собравшись с духом, произнес:
