— Очень больно? — с тревогой спросил меня ее голос.
— Нет, нет, нормально.
— Может, вам посидеть немного, я помогу.
Я видел, как она подала мне дрожащую руку, и, опершись, я почувствовал ее тепло, сладкая истома пробежала по телу, и я ощутил еще большую слабость от этого прикосновения. Подобно старику, я шел, опираясь на ее руку, словно беспомощный — но счастливый. Дойдя до лавочки, она усадила меня и, к моей великой радости, села рядом со мной. Опустив голову, она еще раз спросила про ушибленное место. И долго сидела неподвижно, о чем-то размышляя. По ее дрожащими рукам я видел, что она волнуется, и это волнение передавалось и мне. Она подняла голову, желая видимо встать и уйти, но, встретившись с моими влюбленными, восторженными глазами, полными счастья и благодарности, передумала, и так и осталась смотреть на меня. Мы сидели молча, гладя дуг другу в глаза, и боясь проронить хотя бы слово, мне казалось, что со словами исчезнет и это миг счастье. Наступила такая тишина, что казалось слышно, как за окном падает снег. Ее глаза влекли меня к себе, очаровывали, наполняли неведомым и доселе никогда не испытанным чувством. Я говорил, что любовь моя к ней безгранична, что для меня, кроме ее никого не существует, что она и жизнь моя и радость и надежда. В эту минуту мне захотелось крикнуть, как Фаусту: «Остановись, мгновение, ты прекрасно!». Мы сидели так близко, что я слышал ее дыхание и видел, как ее грудь поднимается, наполняя легкие воздухом. И она, и ее глаза, и этот миг — были для меня таким долгожданным чудом, что я боялся потерять эту волшебную реальность, боялся так, как никогда не боялся потерять жизнь. Все, благоговейно перед ее святыней, замерло во мне, и я настолько ощутил ее в своем сердце, что, казалась, никакая сила в мире не способна отнять у меня это чувство и разъединить меня с ней.
Сколько времени мы просидели вот так, я не могу сказать, приблизительно, потому что в тот момент я ощущал себя изъятым из реальной жизни. Однако наше молчание прервал шум, который доносился и притвора. «Кто бы это мог быть, ведь все наши давно уже ушли домой,» — подумал я, и в то же мгновения она встала и, извинившись глазами, пошла домывать, оставшуюся часть храма.
Вошел мужчина, худой, неряшливый, грубоватый, и осипшим голосом спросил:
— А что храм уже закрыт?
— Уже давно закрыт, — я был немного зол на его вторжение, но тут же совладав с собой, понял, что это была воля Божья, ему вот так внезапно зайти. Он, видимо, почувствовав это хотел удалиться, но желание побыть в храме пересилило его, и он неуверенно спросил:
— Можно, я немного побуду здесь.
— Да, конечно.
Теперь мы были не одни, но, выполняя свою работу, мы продолжали, время от времени, смотреть друг на друга. Работа подходила к концу, она отнесла ведро в трапезную и вернулась для того, чтобы одеться и попрощаться.
— Я увижу вас еще? — мне так не хотелось, что бы она покинула меня, оставив наедине со своими сомнениями, нам так много нужно сказать друг другу, но почему ей надо уходить именно сейчас.
— Возможно, — это «возможно» прозвучало в ее устах, как безнадежное «прощай»
— Может, вас проводить? — умоляюще спросил я
— Нет, спасибо, я живу так близко, что в этом нет никакой необходимости, — как приговор, произнесены были эти безжалостные слова. И если бы я не видел в ее глазах боль разлуки, если бы не чувствовал, что ей так же невыносимо, как и мне, то верно, не поверил сам себе в то, что произошло между нами, несколько минут назад, был не сон. Какая-то горькая безнадёжность застыла на ее лице, отчаяние, граничащее с покорностью судьбе.
— Прощайте, — произнесла она так тихо, что я едва расслышал.
Я пытался возразить, но она уже быстро удалялась от меня. Я хотел броситься и вернуть ее, но разум властно привел мои порывы к мысли, что я не имею права бежать за девушкой, которую даже не знаю, как зовут. Боже мой, я даже не спросил ее имени. Какой же я глупец! Но я понимал, что она сейчас ушла из храма, но уже никогда не уйдет из моей жизни.
Храм был пуст и поэтому, резко развернувшись, я стремительным шагом прошел к алтарю, и упал на колени перед Распятием. Я пребывал в такой экзальтации, что с трудом мог произнести хотя бы какие-нибудь слова молитвы, кроме «Господи помилуй». Я не понимал, что могут значить ее последние слова, откуда взялось это отчаяние и эта мука в ее глазах. Она предстала передо мной такой таинственно неразгаданной, что, казалось, не хватит и целой жизни, чтобы разгадать ее. Сердце, по-прежнему, неистово стучало во мне, не слушая мудрых увещеваний разума. Огонь, который пылал в груди, теперь охватил меня полностью, не оставив ни одного не тронутого уголка и, все еще стоя перед распятием на коленях, я понимал, что это любовь, которой любят только однажды.
Глава 5
Нетерпение охватывало меня всякий раз, когда приходила суббота. Я надеялся увидеть ее на службе, но проходила суббота за субботой, воскресенье за воскресеньем, неделя за неделей, а ее все не было. Сердце не теряло надежды и, всякий раз, его стуки разбивались о мою грудь, когда я входил в храм, со страхом, что мои самые страшные опасения подтвердятся, — и, не найдя ее там, до конца службы не мог поверить, что это правда.
Просыпаясь утром, я пытался отыскать смысл сегодняшнего дня. Зачем я здесь, ради чего живу, для чего просыпаюсь каждое утро? Мне, во что бы то ни стало, нужно было для себя самого оправдать наступающий день, отыскать его неизменный смысл, прожить его ради чего-то. Но чего? И каждый раз, очнувшись от сна, я напряженно пытался вспомнить, о том, что предстоит мне сделать в этот день. Иногда моим смыслом была мебель, которую я делал, иногда недочитанная книга, а иногда предстоящее богослужение. И все, что я делал, я хотел верить в то, что это не напрасно, что это кому-нибудь нужно. Но когда наступал день, и будничная суета, кружила мне голову, я забывал эти вопросы, но только на время, потому что знал, что, завтра проснувшись, они опять встанут передо мной, как главные, вечные, нерешенный вопросы мой жизни. Я ходил, общался с людьми, прокладывал свой путь к Богу, молился, мастерил, учил, читал — и, за все этим, пытался найти какой-то вечный и такой необходимый для меня смысл, что бы оправдать перед самим собой смысл моего бытия. И мне казалось, что если я не найду его, то завтрашний день уже не наступит. Несмотря на все это, смысла я не находил. И чем настойчивее я задавал себе эти вопросы, тем больше ускользал от меня смысл, и чем реже я думал об этом, тем чаще обнаруживался этот самый смысл. Он приходил как бы сам собой, как данность, как жизнь, как день, который наступает всегда, не зависимо от того хотим мы этого или нет.
Слабым утешением мне служила радость, стоять на том месте, где некогда стояла она, я был согласен довольствоваться и этими жалкими крохами, которые оставила мне жизнь вместо нее. Хотя ничто не могло заменить мне ее настоящую. Моя память хранила каждый взгляд, каждый жест, каждое слово, которое она запечатлела, и непрерывно возвращаясь мыслью к ее облику, к его особенностям и ко всему тому, чем мои глаза и моя фантазия наделили его.
Но проходили месяцы, а она все еще не появлялась на службе. Прошла зима, снег начал таять, в воздухе запахло по-весеннему радостно, птички запели свои веселые песенки, деревья готовились распустить листву — все оживало под ласковыми лучами приветливого весеннего солнца. Только моя душа не находила утешения во всех этих оживающих радостях. Я понимал, что ее образ во многом встал препятствием на моем пути к Богу. Я хорошо помнил евангельские слова: «Кто любит отца или мать своих больше меня, тот не достоин меня». Я хорошо осознавал свое недостоинство, но продолжал молить Бога о встрече, уповая на Его милость сердцем.
Иногда отчаяние захлестывало меня и выплескивалось со слезами наружу. В такие минуты, я не помнил себя и, как безумец, кидался на постель, утыкаясь в подушку и обливаясь, как неразумное дитя, слезами, потом вставал, падал на колени перед иконами и истово молил всех святых, спасти мою погибающую душу.
Чтобы отвлечься от этого мучительного чувства, я начал мастерить мебель, отдавая всю свою нерастраченную любовь дереву, из которого пытался создать произведения искусства. Трудился я старательно, самозабвенно, настолько насколько это можно позволить в моем положении. Когда все помещения, которые принадлежали нашей церкви, были наполнены, изготовленными мною столами и стульями, наш завхоз Анотолий Иванович, решил продавать мою работу. В нем текла купеческая кровь дельца, и он все устроил наилучшим образом. Вскоре у меня появились заказчики. Анатолий Иванович говорил, что моя мебель хорошо идет. Что он вкладывал в это слово «идет», я не знал, и никогда не спрашивал его об этом. Я был абсолютно равнодушен ко всему, что было связано с моей земной жизнью, на мне лежала печать обреченности. Тоска давно стала мой постоянной спутницей, а уныние — моим закадычным другом.
Однажды днем диакон Кирилл, ни в силах больше смотреть на мои страдания, зашел ко мне в мастерскую, и без лишних церемоний, спросил прямо в лоб:
— Яков, ты влюблен?
Я не ожидал услышать такое точное определение моему состоянию, тем более, я настолько свыкся с ним, что уже перестал как-то определять его для себя, и мне было странно и непривычно услышать такое от нашего диакона. Я так опешил, что не сразу нашел, что сказать:
— Не знаю, — подумав, произнес я.
— Зато я знаю, — уверенно отпарировал он, голосом человека, знакомым с таким состоянием, и полностью уверенного в том, что не ошибается. — Поверь мне, любовь — это болезнь, которая имеет свойство проходить.
Для меня эта фраза прозвучала очень безжалостно в его устах, потому, что больше всего мне не хотелось, что бы эта болезнь проходила. Я, несмотря на все пережитые страдания, до сих пор считал, что по-настоящему не жил человек, если не любил. Любовь для меня, по-прежнему, оставалась началом всех начал, животворящей осью на которой все созиждется, с которой все начало быть и без которой нельзя быть.
— Да, — согласился я, — но бывают и хронические болезни, тем более я не стал бы называть любовь болезнью.
— В том состоянии, в котором пребываешь ты вот уже несколько месяцев, это болезнь. И поверь моему жизненному опыту, хронические болезни тоже проходят, — со всей твердостью, на которую был способен, ответил Кирилл, словно желая убедить меня в неоспоримости своих слов. — Молиться надо усерднее и все пройдет, у Господа чудес как песка морского видимо-невидимо.
Я понимал, что говорю с человеком, который не понаслышке знает всю силу земной любви, знает, сколько страшных ран ложатся на сердце и порождают стоны, и как они ноют, как мучают и без того уставшую от любви душу. Я понимал, что диакон, это единственный человек, который может помочь. Врач, переживший болезнь сам, и изведавший на себе все тяготы недуга, способен дать дельный совет и излечить одним пониманием. Я был рад, что он, наконец, заговорил, он, словно откладывал этот разговор, потому что, как тонкий психолог, знал, что еще несколько дней назад, я бы не услышал его, а теперь я сам ждал этих слов и был готов к ним. Он расположил меня к искренности и сам того не ожидая я произнес:
— Я, наверно, погибаю, помоги мне! — слова вырвались из моей груди вместе со скорбью, которая давно уже висела надо мной. Я опустил голову, в ожидании ответа, и взгляд мой упал на кучу стружки, разбросанной по мастерской.
— Нет, Яков, — ответил он, — ты спасаешься, мы все спасаемся, каждую минуту, каждый час нашей, казалось бы бессмысленной жизни, мы спасаемся, хотим мы того или нет. Господь заботиться одинаково о каждом. Только пути у всех разные и насколько кривым и тернистым будет твой путь, зависит только от тебя, — он говорил быстро, на одном дыхании, словно боясь, что его перебьют. — Кто-то принимает Его благие указания и возвышается, а кто-то не принимает и оттого еще больше падает. И насколько ты сможешь преодолеть себя, настолько ближе будет к тебе Господь. И так без конца, преодолевая свое греховное естество, по ступеням, вверх, от влажной и темной земли к бесконечному и светлому небу — и выше!
— Тогда объясни мне, неужели эта пропасть, над которой вишу я, и есть мой единственной шанс поднять от темной и влажной земли?
— Яков, ты не бойся пропасти, — продолжал он, садясь на стул возле меня, — отпусти свою жалкую соломинку надежды и положись на Волю Отца нашего Небесного, не бойся потерять самое дорогое, ничего не бойся, только умея терять мы получаем редкую возможность приобретать. И приобретать то, что всегда выше и достойнее утраченного!
В его словах было столько пафоса и какого-то не свойственного диакону восторга, что я, положив инструменты, которые все еще держал в руках, совершенно забыв о них, присел рядом с ним и невольно задумался. За решетчатым окно шел снег, неторопливо засыпая землю большими пушистыми хлопьями. В эту минуту жизнь как-то по-иному предстала перед глазами, она казалась, такой же ясной и неопровержимой, как весь этот снежный пейзаж за окном, полный простой, незамысловатой красоты. Кирилл не сводил с меня своих проницательных глаз, словно желая угадать, в какое состояние повергли душу его слова.
«Он, наверно, прав, — подумал я, — моей единственным утешением была Надежда, увидеть ее, она спасала меня от отчаяния и служила тусклой путеводной звездой в моей безрадостной жизни.
— Господь дает тебе испытание, а ты бежишь от действительности, вот смотри, — он обвел рукой мастерскую, уставленную моей мебелью, — смотри, результат твоего бегства. Не надо бежать, надо принимать жизнь, как данность. Делать все то же самое, только не с надеждой, а со смирением и благодарностью Богу за все то, что он для тебя делает. Пусть даже это сделанное, с твоей человеческой точки зрения, не всегда приятно и не всегда кажется благом. Кому, как ни Всеблагому и Всемогущему Богу знать, что для нас истинное благо. Не пытайся подгонять и анализировать свою ситуацию человеческой, и далекой от совершенства, логикой, она все равно рано или поздно заведет тебя в тупик, что она уже благополучно сделала. Молись и Господь все управит, гораздо быстрее, чем ты думаешь. А я, если не возражаешь, тебе помогу, — он все еще не сводил глаз с моего лица, после этих слов я заметил, что в них появилась какая-то решимость, уже заранее напугавшая меня. Он замолчал, видимо, размышляя, как мне преподнести свой план, и через минуту добавил:
— Иди к батюшке за благословением, будешь говеть, и исцеляться говеньем. Говеть не простым посещением храма, а истовым, по-простонародному, руководимым мной. Будешь посещать все службы: утреню, обедню, вечерню, в сочетании со строгим постом и Исусовой молитвой.
Он смотрел на меня своими ясными, открытыми глазами, словно ждал возражений, но я, видя в его предложении единственный шанс на избавление, согласился:
— Хорошо, препоручаю тебе заботу о моей душе, но только на одну неделю, договорились? Дальше я сам.
— Договорились, — Кирилл просиял одной из тех редких улыбок, которые иногда озаряют его мрачное лицо, и так загадочно посмотрел на меня, словно уже видел скорый конец моих страданий.
