После урока несколько учениц подошли к диакону с вопросами относительно пройденного. Он был очень любезен с ними, открыт, чистосердечен, я редко видел его таким добрым, искренним и мягким. Общение с детьми выдавало в нем человека совсем другого склада, не того диакона, которого все мы привыкли видеть. Он всегда так умело прятал в себе самые прекрасные качества своей души, боясь их обнаружить даже перед самим собой. Катерина, глядя на него, умилялась не меньше моего, по ее ласковой улыбке было видно, что она покорена? как никогда раньше, обаянием этого удивительного человека.
Я вышел из класса вместе с остальными ученицами, оставив их наедине. Спустя некоторое время я встретил диакона, вид у него был очень расстроенный и мрачный. Скорее всего, между ними имел место серьезный разговор, в котором Кирилл на этот раз одержал победу. Он уже дал обет безбрачия, общение с Катей пагубно влияло на его душу, и он это понимал гораздо лучше меня. Диакон казался еще более мертвецом, чем обычно, в своей черной рясе, и неподдельное страдание отражалось на его хмуром и бледном лице. Но я знал, что пройдет время и в его душе, на этом пепелище, вырастут и зацветут новые, более прекрасные цветы — цветы любви, но любви совсем другого свойства — вечной, непреходящей, высокой. Единственной любви, которой человек может отдать всего себя и свое сердце, любви самой совершенной — Любви к Богу.
Весь оставшийся день я маялся, не находя себе места и покоя, брался за разные дела, но не будучи в состоянии их исполнить, бросал. Чувства к этой девушке совсем выбили меня из привычного ритма жизни и сделали своим рабом, но рабство не тяготило меня, а напротив, делало счастливее других людей. Я знал, что в среду будет большой праздникв честь святого, очень почитаемого в России, Николая Чудотворца. Всякий православный человек придет в этот день в храм, а значит придет и она, большего счастья я пока представить себе не мог.
Во вторник вечером я отзвонил благовест ко всенощной и спустился в церковь. Она была там, увидев знакомый образ, сердце во мне дрогнуло и бешено забилось. Благодарность Богу переполняла мою душу так, что я не мог молиться, волнение охватывало меня при мысли, что она сегодня подойдет ко мне, и глаза наши встретятся, тогда я увижу в них все, что так долго ждал.
Хор пел удивительно радостно и, как мне казалось, ярче и торжественнее обычного. Я всегда любил церковное пение, в нем отразилась душа России, широта ее полей, тишина лесов, глубина рек, ее необъятность, ее могущество. Такое пение могло родиться только в России, и ни в какой другой стране, оно созвучно только русской душе, ее красоте, ее печали, ее жертвенности, ее боли, ее великой тоске по Богу. Если вслушаться в это пение, раствориться в нем, кажется, будто эти голоса проносятся над всей Россией, и ты несешься вместе с ними, созерцая с высоты птичьего полета все её великолепие и непостижимость, ее невиданный размах, ее дивную красоту. Удивительно, как эти простые, славянские, певучие слова выразили суть русской души, ее глубину, ее внутреннюю жизнь, ее основу, выразили саму Россию: ярко, колоритно, точно, правдиво: «Господи воззвах к тебе, услыши мя, услыши мя Господи». Вторили голоса на клиросе, и вместе с ними моя душа возносилась, когда они брали высокие ноты, и опускалась, когда они затихали. Таким поэтичным и емким казался мне славянский язык, как будто он был языком души, языком сокровенного человека.
Подошел Саша, наш псаломщик, стройный, крепкого телосложения юноша с маленькой головой и широкими плечами, и попросил выносить освященный хлеб для раздачи прихожанам. Мне нравилось это простое и благодарное занятие, ты, вроде, не совершаешь никакой особой милостыни, а глаза людей полны радости и благодарности.
Я смотрел сквозь людей, подавая проходившим хлеб, пытаясь отыскать глазами ту, что готовился вскоре увидеть возле себя, и наконец, обнаружив ее печальный профиль, успокоился, любуясь красотой ее лица. Она изредка поворачивалась в мою сторону, и я мог, без опасения быть замеченным, рассмотреть ее. Светлые волосы, едва заметные под платком, глаза глубокие, вдумчивые, брови напряжены, легкие морщинки между ними выдают человека привыкшего размышлять, уголки губ опущены вниз, придавая, и без того грустному лицу, вид полной обреченности. Таким может быть лицо только русской женщины, матери, преданной жены, лицо, совершенно не вписывающиеся в современность. Для соответствия летописному образу ей недоставало сарафана и домотканой льняной рубашки, во всем остальном она очень походила на славянских женщин. Пока я всматривался в ее черты, чтобы лучше запомнить их, а запомнив, вспоминать без напряжения памяти, она подошла к батюшке. Я еще раз посмотрел на ее лицо вблизи, и оно показалось мне удивительно красивым, может быть самым красивым на свете. Когда она подошла к моему столу, я дрогнул, такая близость между нами напугала меня, не отрывая глаз от ее лица, я взял пару ломтиков хлеба, и подал ей. Она отошла, оставив радость в моей душе. После службы я вышел из храма, звонить, самым счастливым человеком во всей вселенной. Чувство радости, которое испытывает каждый православный человек, возвращаясь со службы, смешалось во мне с чувством любви, и вместе они наполнили мою души до краев благодарностью к Богу.
Когда я вернулся в храм, люди почти все разошлись, наш диакон выходил из алтаря с книгой в руках, прижимая ее к себе как драгоценное сокровище. Возможно, для него эта книга — единственное утешение на сегодняшний вечер. Он был так трогателен с этим фолиантом, что я непроизвольно залюбовался им и даже забыл, зачем вернулся. Постояв несколько минут и так и не вспомнив, зачем пришел, я, убедившись в бесплодности своего присутствия, развернулся и вышел.
Чувство, которое я назвал любовью, с каждым днем крепло во мне, все больше мучило, терзало, не давая ни покоя, ни сна. Я не знал, с кем поделиться своими переживаниями, у меня совсем не было друзей, по крайне мере таких близких, чтобы можно было открыть душу. Я понимал, что мне надо пойти на исповедь к батюшке, но почему-то медлил. Оттого мои переживания делались еще более мучительными, разлука в целую неделю была для меня невыносима, и я, как бледная тень, бродил по саду в надежде унять боль. Пытался читать, пытался строгать новые стулья для класса, но мысль о ней неотвязно следовала за мной. Временами я сам уже был не рад этому чувству, и даже хотел избавиться от него, как хочет избавиться человек от надоевшей ему продолжительной болезни. По ночам я долго молился в храме, прося у Господа встречи, и вера моя в милость Божью была безгранична. Я сам хотел подойти к ней, но, когда приближалась суббота, и она становилась реальнее, чем в моем воображении, храбрость покидала меня.
Этой ночью я плохо спал, а утром проснулся опять с той же думой. Я слышал, как отец Дмитрий с кем-то разговаривал внизу, при этом голос его был беззаботен и весел. Счастливый человек, верно, его жизнь сплошная радость. Я знал, что он сейчас поднимется ко мне, что бы огласить своим выразительным, с небольшим акцентом голосом, о том, что добрый день наступил, и что пора звонить к обедне. Я поднялся раньше него и сел на кровать в ожидании. Но он почему-то не почтил меня своим присутствием. Подождав с минуту и услышав его удаляющиеся шаги, я сам спустился в храм. До начала литургии оставалось полчаса, людей было немного, кое-кто писал записки, а кто-то просто ходил по храму, прикладываясь к иконам. Бабушки убирали подсвечники, Оля, тихая и застенчивая девушка, меняла воду в вазах, диакон, с мраморным лицом, спускался по лестнице с клироса, уже переодевшись. Вошел отец Дмитрий, я подошел к нему под благословение и спросил:
— Батюшка, отчего вы не зашли разбудить меня, я ведь мог и проспать? — в ожидании ответа, я смотрел в его светлые полные жизни глаза и в который раз удивлялся его жизнелюбию.
— Так ведь я знал, что ты уже проснулся, — последовал достаточно убедительный ответ, всем своим видом он говорил: «Что ж тут особенного».
— Как вы могли знать? — я был крайне удивлен такой проницательности.
Он засмеялся и простодушно добавил:
— Господь подсказал.
Мне оставалось только поверить, потому что он уже отходил от меня, и здоровался с двумя, неподалеку стоящими людьми, которые, видимо, ждали батюшку.
Я немного послонялся по храму, здороваясь со знакомыми людьми, и, отдав дань вежливости, удалился на колокольню. Все, что я делал и чем занимался раньше, теперь мне казалось каким-то ненастоящим, чем-то абсолютно неважным, совершенно не значимым для меня действием. Мучимый, какими-то неразрешимыми вопросами, которые непроизвольно всплывали в моем сознании и, не находя ответов на них, я, отзвонив, как-то вяло и совсем безжизненно, спустился в церковь. По неодобрительному взгляду, который я заметил в глазах Саши, когда столкнулся с ним в церкви, я понял, что звонить так больше не следует, что это грешно и неправильно. И тот час раскаялся в содеянном.
За все время, пока шла служба, я старался не смотреть на молящихся, чтобы не расстраивать себя, но моя голова и глаза отказывались слушаться. Наконец, признав себя слабовольным и бесхарактерным человеком, я сдался, и не напрасно, потому что в тот миг, когда я оторвал глаза от книги и взглянул на нее, она тоже, движимая какими-то непонятными побуждениями, взглянула на меня. Оба мы не ожидали этого взгляда и были не готовы вот так откровенно заглянуть друг другу в глаза. Но в этот нежданный миг я открыл для себя то, что давно желал узнать, а теперь понял это в ее взгляде, понял, что мои чувства взаимны. И в один миг я сделался счастливым человеком, умеющим летать и двигать горы.
Но как бы я ни был счастлив, я понимал, что любовь — это чувство, которое имеет способность развиваться, что сегодня я довольствуюсь украденным тайком взглядом, а завтра захочу смотреть в эти глаза не отрываясь, а потом буду иметь неудержимую потребность услышать голос, а услышав, слушать его без конца, потом мне захочется видеть ее, и видеть не час и не два, а всегда в любой день и час, захочется, в конце концов, жизнь прожить рядом, не расставаясь ни на минуту. Есть ли у меня шансы, я не мог знать.
Но в проходящих днях, которые тянулись чередой друг за другом, я не мог угадать Волю Божью. Проходила неделя за неделей, я ждал, я молился, я надеялся, я стучал во все двери, и Господь услышал меня.
В один из ничем не примечательных январских вечеров, оставшись после службы в храме, я долго стоял возле иконы Николая Чудотворца и молился. Диакон, можно сказать, подкрался со спины, вернее подошел своим привычным неторопливым шагом, но я не услышал и поэтому вздрогнул, когда он заговорил, над самым ухом. Он поздравил меня с праздником и попросил помыть полы в храме. Ко всему сказанному, относительно уборки, он добавил, что матушка Наталья, сжалившись надо мной, оставит мне кого-нибудь в помощники. Я посчитал это лишним и так бурно запротестовал, что Кирилл пошел отыскивать матушку, чтобы она попросила не приходить помощника. Но, вернувшись ни с чем, он предложил мне смириться или самому отпустить человека, если не будет в нем необходимости.
Я ушел из храма в трапезную за ведром и тряпкой и, разговорившись с Игорем, вернулся обратно только минут через пятнадцать. Войдя в храм, я понял, что здесь уже кто-то есть, и, видимо, человек уже давно моет. Ведро стояло посередине храма, а из левого угла доносился шорох. Подойдя поближе, мне хотелось узнать, кто этот благородный рыцарь, согласившийся на такое неблагородное занятие. Я уверенным шагом прошел к северным ворота и — оцепенел, застыв на месте от изумления. Это была она. Страх, волнение, робость, но вместе с тем радость, восторг, пафос — с такой силой охватили меня, что я едва мог соображать. Встреча была настолько неожиданной, и я оказался настолько к ней не готов, что не мог найти подходящих слов, чтобы прервать неловкое молчание. Я оказался в положении человека, которому неожиданно досталось большое наследство, и он пребывает в большом затруднении, что с этим золотом делать. Пока я собирался с мыслями, пытаясь справиться с бурей, которая пронеслась в моем сердце, перевернув все внутри, она заметила меня, и, подняв голову, смотрела в мои глаза таким же шокирующим и волнующим взглядом, каким, видимо, и я на нее. Свечи, догоравшие на подсвечнике, бросали на её лицо бледный свет, отчего оно казалось мне еще прелестнее, чем раньше. Я понимал, что должен что-то сказать, но слова замерли на губах, язык не повиновался мне.
— Матушка Наталья попросила меня помочь, — заговорила она дрожащим, тихим голосом. — Я в первый раз. Вам действительно нужна моя помощь?
В этот миг я так возлюбил матушку Наталью, что будь она здесь, я, верно, зацеловал бы ее досмерти. И она еще спрашивает, нужна ли? Нк как она может быть не нужна, когда я ждал этого счастья, молился о нем, и не смел надеяться на него, даже в самых дерзких своих мечтах. Я с ужасом подумал, что еще десять минут назад пытался отговориться от помощника, и дрожь пробежала холодком по моей спине. Я глупый человечишка, пытался отговориться от своего счастья, сам того не ведая. О неразумный! Но Слава Богу не моя воля, но Твоя Господи.
— Нет, что вы, — пытаясь скрыть смущение, отвечал я, — вы мне очень нужны!
— Хорошо, тогда я, с вашего позволения, продолжу.
— Да, да, надо идти мыть, — сказал я и подумал: «Ну конечно же, мыть, а что может быть важнее, только главное — убедить в этом самого себя». Я отошел на другой конец храма и принялся за работу. Постоянно думая о ней и все еще пытаясь поверить в реальность происходящего; я мыл, сам не замечая того, что я делаю. Тело существовало отдельно от меня, я не понимал и не хотел понимать, что оно делает, и чем, вообще, занимается, о чем таком земном хлопочет, я весь был поглощен своими мыслями, которые путались, кружились, смешивались во мне с чувствами, с воспоминаниями, с молитвою — и вместе все представляли такую неразбериху во мне самом, что я не владел вполне ни своим телом, ни своей душой. Не знаю, как я умудрился зацепиться за подсвечник, вставая рядом с ним и наклоняясь, но он со всей свойственной ему тяжестью с начало упал на мою спину, а потом с грохотом повалился на пол. От боли и шума я пришел в полное осознание реальности. В тот же миг, она подскочила ко мне, подняв подсвечник, подала мне руку. Удар был настолько сильным, что я ни сразу смог выпрямиться, не смотря на все мои настойчивые попытки сделать это.
