Когда служба кончилась, она выходила из храма, а я, по странному стечению обстоятельств, заходил в него. Пробираясь сквозь толпу, мы оказались почти напротив, глаза наши встретились, и мы с минуту смотрели друг на друга не отрываясь; и я, имевший возможность так долго смотреть в ее лицо, в этот миг все угадал про нее своей любовью. Она открылась мне так глубоко, как будто я знал ее всю жизнь, и читал ее мысли по глазам. Я поклонился легким кивком головы, приветствуя ее, чтобы как-то сгладить неловкую для нее затянувшуюся минуту, она ответила мне тем же. Я ликовал!
Днем должны были начаться уроки по закону Божию, которые вел диакон Михаил, и для того, чтобы хоть как-то успокоить свою мятущуюся душу, я решил посидеть в классе с остальными учениками. Пришел первым и сел на самую последнюю парту в углу. Класс был совсем маленьким, человек для десяти, в те дни, когда народу набиралось больше, места всем не хватало, и приходилось сидеть троим за одной партой, а порой даже и на одном стуле двоим. На стенах повсюду весели иконы со святыми угодниками, позади стоял шкаф с церковными книгами, впереди висело некое подобие деревянной доски, на которой изредка что-то писалось. Одним словом класс для преподавания закона Божьего выглядел так же, как и классы в обычной школе.
Я сидел на самодельном стуле и наблюдал, как солнечный луч, заглянувший в окно, переливается в золотой оправе иконы преподобного Серафима, отчего икона сияла ослепительным светом, и образ святого оживал. В это минуту он был так же реален, как и я, и в чьё ещё бытиё можно в большей степени подвергнуть сомнению, я не знал. Может быть, мы все здесь люди на земле, как бледные тени чего-то высшего там, где кончается земная жизнь и начинается вечность. Меня часто одолевала мысль о никчемности моего существования, и о том, что, может быть, никто из нас не угадал своего главного предназначения на земле. А еще в большей степени не угадал тот, кто, как он думает, нашел свое место в жизни, а, значит, успокоился, а если успокоился, значит, перестал искать, а если перестал искать, значит, перестал жить.
Мои мысли прервал диакон, пришедший в класс раньше других.
— Чем обязан? — пытаясь скрыть свое недовольство, спросил он, видимо, очень удивившись моему внезапному вторжению.
По его лицу я понял, что мое присутствие не входило в его планы. «Странно, чем я могу ему помешать», — подумал я.
— Просто так, пришел. Уму-разуму поучиться, — напрасно пытался оправдаться я.
— Да тебя, Яков, никакие науки в мире, уму-разуму не научат, — шутливо произнес он, усаживаясь за стол и поправляя рясу.
Он был очень красив в длинной черной рясе, которая делала его похожим на французского кардинала, если ей изменить цвет с черного на красный, гораздо более, чем на православного священника. Держался он как подобает человеку высокого сана, а не простому диакону. Даже на стуле он сидел так, как будто восседал на троне, расправив подол своей рясы. Его прямая спина и величественная осанка делали его благородному лицу еще больше чести. И без того правильные черты лица, безукоризненный нос, строго очерченный рот, впалые щеки, слегка выступающие скулы и высокий ровный лоб, равняли его с самыми красивыми людьми, которых когда-либо создавал Господь. По меньшей мере странно, что человек с такой притягательной внешностью, принял целибат. Но достаточно раз заглянуть в его глаза, как ответ становится очевиден. Кажется, что это глаза души, пережившей много скорбей, страдания и горя, испытавшей безутешную боль и многолетнюю нескончаемую муку, спасение от которой он, видимо, и нашел в Боге. Женщины его совсем не интересовали, даже тогда, когда он еще не дал обет безбрачия, к ним он относился как к предметам повседневного быта, с которыми волей-неволей приходиться иметь дело. Я уже давно укрепился в этой мысли, если бы не странный эпизод, который довелось мне наблюдать сидя в классе.
Пока диакон раскладывал книги, совершая необходимые приготовления к предстоящему уроку, в класс вошла очень непосредственная и миловидная блондинка. Высокая, стройная девушка, по ее одежде я сразу угадал современную красавицу, с хорошим вкусом и изысканными манерами. Она была настолько хороша собой, что трудно было не залюбоваться ею. В ней все было прелестно и гармонично, от аккуратной ухоженной головки до кончиков пальцев, унизанных драгоценными кольцами. Я сразу признал в ней дочь нашего благодетеля Сергея Ивановича, человека весьма далекого от православной церкви, но очень состоятельного. Только благодаря его дочери, которая изредка посещала богослужения и, видимо, имела к нашему храму какую-то личную симпатию, он щедро одаривал наш приход милостыней. Благодаря его вложениям, мы смогли построить вот этот класс и библиотеку. Только теперь я догадался, почему диакон был так недоволен моим столь ранним появлением на уроке: он ждал ее. Я сразу же вспомнил его утреннее оживление и решил, что оно случилось по той же причине.
Когда Катерина вошла и подошла к нему на достаточно близкое расстояние, он встал, поклонился и призвав на помощь все свое хладнокровие, приветствовал ее совсем не дружеским рукопожатием. В его лицо бросилась краска, на щеках, всегда бледных, заиграл юношеский румянец, глаза засверкали каким-то, не свойственным нашему Кириллу, огнем. Диакон, заметив за собой это неожиданное проявление чувств, и, видимо, почувствовав, что краснеет, решил опустить голову и сделать вид, что раскладывает книги. Но по его склоненному лицу было заметно, как он, стараясь скрыть прилив радости, натягивает на себя маску циника. Было любопытно наблюдать, как он превращается в слепца, делая вид, будто вовсе не восхищен красотой вошедшей. Даже я, не будучи ценителем женской красоты, мог с уверенностью сказать, что Катерина Сергеевна была ослепительна. Да, в эту минуту я понимал диакона и сочувствовал ему, как никто другой.
— Вы как всегда первый, Кирилл, — шутливо произнесла она, осознавая в эту минуту всю власть над ним.
— А вы, как всегда внезапны Катерина, как верная погибель или нежданная смерть. Сколько не готовишься к ее приходу, а она все равно застает тебя врасплох, — не отрывая глаз от книги, отвечал он, пытаясь привести свою душу к привычному спокойствию, который был нарушен ее появлением.
— Зачем так грубо, Кирилл. Я вам помешала?
Она сделала вид, что обиделась, слегка нахмурив брови. Кирилл, хоть и сожалел о своих словах, за которыми скрывалась бессильная злоба, на ее власть, но все-таки не подал виду, что раскаивается.
Так как вид мой привлекал к себе не больше внимания, чем парта или стул в этом классе, я продолжал сидеть не замеченным ее особой. Благодаря чему мог беспрепятственно наблюдать, как диакон борется со своим сердцем и возникшей в нем страстью, а она пытается достучатся в ту дверь открыв которую, он уже будет полностью в ее власти. Наблюдая за Кириллом, даже я чувствовал, какая страшная борьба происходила в его душе, и какие, должно быть, больные раны ложились на сердце, заставляя его страдать с неимоверной силой. Оттенок этой борьбы отражался на его, всегда хладнокровном и безжизненном лице, от этого мышцы его судорожно подергивались, и, делая над собой неимоверное усилие, он тщетно пытался превратить его в мраморное изваяние. Казалось, что зубы скрипели от этой нестерпимой муки, которую он пытался подавить волевыми усилиями и ничем не выдать своей глубокой страсти, которая, видимо, не один год владела его сердцем.
— Вы мрачны как никогда раньше, — лукаво заметила она. — По вашему лицу не скажешь, что вы служитель православной церкви, уж слишком в нем мало радости, которую дает человеку общение с Богом.
Катерина, видимо, попала в цель. Лицо диакона вспыхнуло, глаза блеснули каким-то странным огнем и он, не отрывая глаза от ее свежего, дышащего жизнью и молодостью лица, ласково произнес:
— Боюсь, не вам меня судить, дорогая Катенька, найдутся судьи и помудрее вашей головки.
Катерина Сергеевна была очень образованной девушкой, хорошо воспитанной и, можно сказать, развитой не по годам, так как с детства имела огромное пристрастие к чтению философской и всякого другого рода литературы. Ее отец сделал все возможное, чтобы дать ей блестящее образование и пристроить на хорошую работу. Кирилл чувствовал, что со своими доморощенными познаниями он с трудом может превзойти ее (а знал он достаточно много, даже для того, чтобы беседовать на равных с кандидатом наук, доктором или профессором). И понимая это, терялся еще больше, подобно дикому зверю, не решающемуся вступить в схватку с противником, который, по его представлениям, превосходит его в силе и ловкости. Я думаю, они были бы отличной парой, если б научились уступать друг другу, сломав свои стереотипы и принципы, но сдаваться никто не собирался.
— А почему вы не приходите навестить папеньку? — спрашивала Катя, опираясь о стол, рядом с которым стоял диакон, и тем самым еще больше приближаясь к нему. — Он о вас спрашивал. Ему очень недостает вашей светлой головы и философских бесед, которым вы предавались раньше, долгими, зимними вечерами.
— Передайте папеньке мои извинения и низкий поклон, — ответил Кирилл, немного отстраняясь от нее, изображая легкий поклон. — Я в последнее время очень занят и, к сожалению, совсем не расположен к философским беседам.
— Диакон, — строго сказала она, — по-моему, вы расположены ко всему, когда меня нет рядом.
— Возможно, вы и угадали, — откровенно признался Кирилл.
— Может быть, вы тогда разрешите присутствовать на вашем уроке? — спросила Катерина Сергеевна, — Интересно, что вы будете насаждать в юные головы.
— Ничего такого, что вы могли бы не знать, и чему я мог бы вас научить, — отвечал Кирилл, крепко сжимая в руках книгу, — тем более сегодня детская группа
— Именно то, о чем вы будете рассказывать, я знаю как раз на уровне этой детской группы, — откровенно призналась она в своем незнании закона Божьего, — надеюсь, вы мне не откажете в удовольствии послушать ваш голос, без этих уколов в мой адрес.
Тут она обвела взглядом пустой класс и заметила меня. Удивление и вместе с тем разочарование я тотчас прочел на ее лице.
— Как, Яков, это ты, и давно ты здесь сидишь? — недовольно воскликнула она, даже не пытаясь скрыть своей досады.
Мне хотелось провалиться сквозь землю, я испытывал мучительное чувство неловкости, от того разговора, немым свидетелем которого, я только что стал. Но земля не разверзлась у меня под ногами, и я продолжал сидеть на стуле, слиться с которым желал с неимоверной силой. Я забыл даже о том, что мне следует встать и поздороваться с дамой.
— Я пришел за минуту до вас, здравствуйте, — немного привстав со стула и поклонившись, отвечал я.
Она посмотрела на Кирилла глазами полными упрека, словно это он меня сюда посадил. Воцарилось мучительное молчание, неловкое для всех троих. В эту минуту в кабинет вошла первая ученица и избавила меня от дальнейших расспросов, я мысленно возблагодарил Бога за неожиданное спасение.
— Вы мне так и не ответили, диакон, — повторила она уже настойчивее, чем раньше, — так да или нет?
— Нет, — резко оборвал он, словно боясь согласиться, если она будет настаивать, — ваше присутствие будет смущать меня.
— Почему это вдруг? — спросила она, делая вид, что не понимает о чем речь.
— Сами знаете почему, — диакон уже почти раскрыл свои карты, сдавшись на милость победителя, надеясь, что победитель, проявив благосклонность, отступит.
Если бы победителем не была женщина, то он давно проявил милость к своему сопернику, видя его нестерпимые страдания. Но Екатерина была неумолима.
— Значит, я остаюсь, — она прошла по классу и села рядом со мной на последнюю парту.
Приговор был произнесен, и диакону оставалось только поступить, как подобает христианину — смириться.
За все время пока шел урок, диакон ни разу не взглянул в ее сторону и внешне, по обыкновению, был спокоен, мрачен и сух, только руки и неловкие подчас движения выдавали его волнение. Я заметил, что весь урок он был подобен грозовой туче, из которой вот грянет гром. Катерина Сергеевна не сводила с него своих прекрасных глаз, по ее лицу было видно, что Кирилл ей не просто нравится, а что он занимает ее мысли уже давно. Что-то необъяснимое тянуло этих двоих друг к другу и, видимо, мучило обоих.
