Я разгребал снег и за этим однообразным и довольно скучным занятием еще больше погружался в размышления, которые доставляли мне некоторое удовольствие. Пока не столкнулся с отцом Дмитрием, который шел к храму и радостно улыбался.
— С праздником, сын мой, — он почему-то всегда называл меня так, вкладывая в эти слова самую, что ни на есть, отцовскую любовь к сыну. — О чем так задумался, людей совсем не замечаешь.
— Благословите, батюшка, — обрадованный его внезапным появлением, сказал я. Мне всегда доставляло удовольствие видеть отца Дмитрия, тем более что он имел обыкновение появляться внезапно. Я скрестил руки и склонил голову. Осенив меня крестным знаменем и дотронувшись до моей головы только ему свойственным отеческим прикосновением, отец Дмитрий радостно огласил окрестности своим зычным голосом. — Господь с тобой, дитя мое, не печалься. Сегодня добрый день. Слышишь, как птички небесные щебечут, новый день встречают, Божьему миру радуются, — он улыбался и весь светился какой-то одному ему ведомой радостью, — И мы пойдем Бога славить, поторапливайся.
Заразив меня своей радостью, отец Дмитрий ушел, и я, отряхнувшись от снега и мрачных мыслей, пошел на колокольню. Никогда не думал, что радость способна так легко передаваться, обычно мы с легкостью заражаемся раздражением или злобой, но радостью гораздо реже. Только спустя некоторое время я понял, отчего во мне появилось это чувство. Оказывается, что настроение приходит к нам незадолго до того, как случиться, то или иное событие: будь то тревога, печаль или радость. То же произошло теперь и со мной.
Я больше других любил отца Дмитрия, возможно, я испытывал к нему тоже сыновние чувства, любил его не только как батюшку, но и как отца. В нем всегда привлекала душевная открытость, внутренняя широта, глубокая искренность. Он относился к тому типу редких людей, которых принято называть цельными людьми. То есть в его натуре не было грубых противоречий, бесплодных борений и неутолимых поисков. Он никогда не играл, ко всем относился одинаково, будь то хороший или плохой, добрый или злой, для него не имело никакого значения, что представляет из себя человек. Он всех любил, наверно той любовью, о которой и говорил Христос во второй своей заповеди. Поэтому ему не приходилось изображать радость при встрече или знакомстве, если он на самом деле ее не испытывал; не приходилось, может быть, еще и потому, что он всегда испытывал эту радость. Прихожане его особенно любили. Глядя на него, складывалось впечатление, что он уже родился в рясе и скуфье, пастырем стада Христова.
Спустившись в храм и переодев стихарь, я приступал к своим обязанностям алтарника. Когда я присутствовал в храме как алтарник, а не как молящийся, мне редко удавалось как следует помолиться, и после такой службы радость, хоть и приходила в мое сердце, но была недостаточно полной, как была недостаточно полной моя молитва. На таких службах я больше наблюдал, не имея возможности сосредоточиться. Все мои наблюдения сводились к желанию проникнуть в человеческую душу, понять, чем живет человек, как он молится, о чем думает в одиночестве, что привело его в храм, но во всех этих размышлениях о судьбах людей, была тонкая грань между желанием узнать и, узнав, не осудить, которую я иногда не чувствовал.
После литургии я шел досыпать свой ночной сон. Всенощная для меня начиналась, как обычно, с колокольни и заканчивалась колокольней. В эту субботу, как и в любую другую субботу в моей жизни, я проснулся по будильнику в 16 часов и, прочитав молитву, пошел звонить благовест. Когда я вошел в храм, мне показалось, что сегодня необыкновенно празднично и как-то по-особенному светло кругом. Даже привычные глазу подсвечники были какими-то особенными. Ко мне в душу вернулась та радость, которую я испытал сегодня утром, общаясь с батюшкой. Дьякон и отец Василий уже кадили, первый обход храма с открытыми царскими вратами, означает, что Господь присутствовал на земле среди людей до их грехопадения. Кирилл заметил меня и слегка улыбнулся, при этом глаза его остались печальны. Что его постоянно мучает, невольно задал я себе вопрос и, дождавшись, когда они пройдут, прошел в алтарь.
Когда служба подходила к концу и батюшка начинал помазание, я выходил с подносом из алтаря и становился за его спиной. В нашей церкви, как почти во все церквях, милостыню собирали подобным образом. Я наблюдал людей и благодарил их кивком головы, когда кто-нибудь клал деньги. Мой взгляд блуждал среди знакомых прихожан, как вдруг я заметил девушку, которую раньше никогда не видел в нашем храме. Она сразу поразила меня своей славянской красотой: вытянутый овал лица, длинный точеный нос, большие печальные глаза, ярко выраженные скулы. Наверно, такими были лица наших предков. В нем было что-то родное, русское. Золотисто-желтые волосы, как у славянских девушек, и какая-то вселенская грусть во взгляде. Мне, кажется, художник желающий передать образ русской красавицы, не смог бы найти натуры лучше, чем эта девушка. Таких девушек рисовал Константин Васильев на своих полотнах. Пока я смотрел на её облик, который вызвал во мне приятные воспоминания о старой Руси, я почувствовал, что сердце начинает биться сильнее обычного, и, услышав в себе его громкие, как мне показалось удары, невольно произнес: «Глупое сердце, не бейся». Вот она подошла к иконе, поклонилась, перекрестившись, приложилась и подошла к батюшке, слегка склонив голову. Потом подошла ко мне и положила на поднос деньги, слегка улыбнувшись и согрев меня доброй застенчивой улыбкой. Ликование охватило все мое существо, и сердце забилось ритмичными громкими ударами, все вокруг исчезло, остался только я, со своим бешено бьющимся сердцем. Казалось, что не только я, но и все вокруг слышат эти мощные удары, которые разбивают мою грудь. Я взглянул на людей, они были прежними, на лицах я не нашел удивления. Необычайное произошло только со мной. Убедившись, что все по-прежнему, я отдался приятному чувству восторга и радости, поразившего меня своей необычностью, и тем, что я до сих пор никогда не испытывал в жизни. Это чувство так неожиданно ворвалось в моё сердце, что я не мог дать ему точного определения: внутри меня пылало, горело, обжигало, разрывало меня на части.
Одернула меня матушка, стоявшая у подсвечника.
— Яков, иди на помазание, прошли уже все, ты один остался.
Я подал ей поднос и подошел к отцу Дмитрию
— С праздником, — произнес он с радостью и начертал крест на моем челе.
С той минуты я искал предлога, чтобы выйти из алтаря и еще раз увидеть её и убедиться, что все это не привиделось мне. Когда диакон попросил меня сходить за ладаном в притвор, я, проходя через среднюю часть храма, заметил ее; трепет охватил меня с новой силой. Тогда я открыл для себя, может быть, страшную и дерзкую мысль: но что это любовь вошла в мое сердце, я уже не сомневался. С той минуты я жил любовью, дышал любовью, смотрел любовью, слушал любовью, чувствовал любовь, я весь стал одной только Любовью. Могучей, необъятной, бесконечной, живой любовью.
Когда служба кончилась, и прихожане покинули храм, я, наконец, оставшись наедине со своими мыслями, обрел тишину, склонив голову перед иконой Спасителя. Сердце дышало надеждой увидеть ее вновь, ум пытался найти объяснение произошедшему, душа просила Бога о любви, внутри все болело и разрывалось на части. Я понимал, что во мне родился другой человек, тот, которого я до сих пор еще не знал, и присутствие во мне этого нового чувства пугало меня. Я не знал, чего ожидать от этой, еще не знакомой мне личности.
Поднявшись в комнату, я не смог читать, «открою книгу, и прочту “она”, и вновь душа больна и смятена». Едва запомнившиеся черты оживают передо мной: светлые глаза, глубокие, как небосвод, кажутся бесконечно прекрасными и мучительно манящими к себе, в них что-то печальное, скорбное, но вместе с тем какая-то сила, какое-то тихое счастье. Она хорошо сложена, стройна, под длинным бесформенным джемпером угадывается тонкая талия, под платком густые волнистые волосы. Я так мало успел рассмотреть, что не могу себя утешить более полным описанием ее внешности, довольствуясь мимолетными наблюдениями. Но не думать о ней я не мог, потому что думать о ней было для меня так же необходимо, как и дышать. На рассвете я задремал, в ожидании предстоящего воскресного дня, в ожидании того, что стало бы для меня чудом, и в глубине души я не сомневался, что она придет.
Глава 3
С утра, после ранней литургии, зашел диакон,
— Вставай же, брат, — дружески произнес он, — тебя лопата вот уже час как дожидается.
Он склонился надо мной, словно отец над сыном, и слегка тронул одеяло. Проснувшись, я сразу заметил, что Михаил неестественно оживлен, в его зеркальных глазах угадывалась какая-то странная радость, можно сказать воодушевление. Мне редко удавалось угадать его настроение, но сегодня он явно был счастлив, вечная озабоченность исчезла с его лица не оставив никаких признаков мрачных мыслей. Наверно он хорошо помолился, подумал я. И тотчас вспомнил о ней, счастье колыхнулось внутри, пробуждая все естество мое, навстречу новому дню.
— Спасибо, уже иду, — произнес я, стараясь скрыть свою радость, — уже иду!
Сегодня я летал с лопатой по двору, представляя, как она будет ступать по этому снегу, пойдет по этой дороге, по этой земле, по которой вот уже три года ходил я, жалкий одиночка. Я перестал думать о смысле жизни, смысл в данную минуту был для меня так же очевиден, как это зимнее солнце, которое ласкает нас своими негреющими лучами, и этот снег, который блестит и переливается всеми цветами радуги, когда я подбрасываю его над головой. Я веселился, как ребенок, очнувшийся от cна и заметивший, что мир прекрасен; пел, подпрыгивал, бегал, бросался в сугроб, и приходил в такое неистовое оживление, что удивлялся самому себе.
Издали я заметил отца Дмитрия, который, пересекал двор от крестильни до церкви, спешил на литургию.
— Здравствуйте, — я склонил голову, — благословите, батюшка.
— Добрый день, сын мой, — осенив меня крестным знамением, отвечал он. На его радостном лице было не свойственное батюшке удивление, — Неужели это ты? Да ты весь светишься от счастья, что случилось, не ангел ли приходил к тебе ночью и озарил тебя этим светом?
— Ангел! Ангел! Батюшка, именно он, — обрадовавшись тому, что кто-то назвал ее тем, кем она была для меня.
Он поднялся по ступенькам, осенил себя крестным знаменем и, взявшись за резную металлическую ручку, потянул на себя дверь, при этом зацепившись за рукоятку большим рукавом.
— Ой, рясой зацепился, — шутливо произнес он, пытаясь, высвободится.
— Ничего бывает, батюшка, — спешил успокоить я, — лишь бы душой вот так ни за что не зацепиться, — и в этот момент подумал: «Как часто мы даем людям те советы, которые нужны нам самим».
— Ладно, хватит острить, иди на колокольню, — ответил он, удаляясь.
Бил в колокола я от всей души, так, что бесы от меня отскакивали, и радостный их перезвон наполнял меня восторгом и непомерным счастьем. Отзвонив, как говорят, на совесть, я торопился спуститься, чтобы увидеть ту, что ни разу еще не забыл.
Диакон встретил меня недоверчиво.
— Яков, ты что раззвонился, вместо 10 — 15 минут звонишь и никак не умолкнешь?
— Так ведь радость-то какая, день воскресный, Божий день! — воскликнул я улыбаясь. И Кирилл, глядя на меня, не мог не улыбнуться. Тут же забыв свое недовольство, он, улыбаясь, произнес:
— Ладно, иди, Божий человек, переодевайся.
Я уже успел пройти через молящихся и заметить её в левом углу храма, у иконы, рядом с которой она стояла вчера. Значит, пришла, значит, она живой человек, как и все мы, обыкновенная девушка в длинной юбке и большом джемпере, такая же как остальные девушки в нашем храме, и совсем не такая, особенная, и руки ее прекраснее и тоньше, чем у остальных, и лицо ее светлее и печальнее, она во сто крат милее мне и дороже чем все самые красивые девушки, которых когда-либо создавал Господь. Она настоящая, живущая в том же мире, что и я, на этой земле, близкая, родная моему сердцу и нисколько не придуманная. И служба идет, и голоса на клиросе славят Господа, и поют так удивительно, и так возвышенно и прекрасно, что сердце сжимается от необъяснимого чувства красоты и величия Божия. И все это здесь и сейчас происходит в моей жизни, и я, и она, и мы, рядом, молимся одному Богу, слушаем одни песнопения, произносим одни и те же слова: «Слава тебе Господи, Слава Тебе!». Все это наполняло мою душу и сердце необычайным восторгом, и я несколько раз проходил между молящимися, выходя в предел, и наши глаза встречались, а сердца стремились навстречу друг другу. И какая-то необъяснимая связь возникала между нами, связь души с душою раскрывалась в одном мимолетном украдкой пойманном взгляде. Возможно ли, описать словами восторг, который я испытывал, и трепет, который охватывал все мое существо, когда я проходил в двух метрах от нее, так близко, что эта близость пугала меня. Я не видел ничего вокруг, ни дороги, ни людей, одни только серо-голубые глаза, в которых заключались для меня все краски мира.
