Регистрация и венчание были назначены сразу после Великого поста, на Красную Горку. Варя не хотела никаких гостей, поэтому мы решили сделать все очень тихо, никому не сообщая. А пока шел Великий пост, мы старались не думать о свадьбе. Только чаще стали бывать на богослужениях. Я взял у батюшки благословение и сделал для Вариной коляски полозья, положив их на лестницу, которая вела в храм так, чтобы она могла беспрепятственно подниматься без чьей либо помощи.
. Варя была особенно тиха и молчалива последние дни, сидела задумчиво над книгой, или что-нибудь вышивала, когда я приходил к ней. Я всматривался в нее, пытаясь открыть тайну ее глубокой души. И чем больше передо мной раскрывалась ее личность, тем больше я находил в ней себя, как будто смотрелся в зеркало. У меня от счастья кружилась голова. Я вообще жил как во сне, никогда в жизни я еще не жил так, никогда так не молился, никогда так не говорил, никогда так не любил, как в этот период моей жизни. Вместе с любовью и счастьем, ко мне пришел успех. Мебель, которую я делал стали раскупать, заказы делались на год вперед. И у меня появились первые ученики, которых я обучал моему стилю, и, научившись, они оставались работать при храме, поэтому мастерскую пришлось расширять.
Наконец, наступил день нашей свадьбы. Я с утра носился, не помня себя от радости, волновался, переживал, хотя точно знал, что никого кроме нас ни в загсе, ни в храме не будет. Кирилл пытался успокоить мои возбужденные нервы, даже запирал меня в мастерской. Но я там так орал и метался по стенам, что он решил со мной не связываться и поспешил выпустить меня. Я вылетел с криками из своей клетки и помчался к Варе.
Добежав до ее дома, я поднялся на второй этаж, и не переводя дыхание, открыл дверь, которая оказалась не заперта. Она сидела у окна, на инвалидной коляске, с укрытыми мягким пледом ногами и читала.
— Что читаешь, любимая? — спросил я, она не почувствовала, как я вошел, и вздрогнула от неожиданности.
— Зачем ты так рано, Яша, — удивленно произнесла она.
— Не могу ждать, время идет слишком медленно, — с досадой в голосе, говорил я. — Так что ты читала?
— Евангелие, — только теперь я заметил, что на ее глазах блеснули слезы.
— Почему ты плачешь, — сильно обеспокоенный ее состояние спросил я, — или ты еще в чем-то сомневаешься?
— Да, нет, я просто читаю Евангелие, и вот эти строки на меня так подействовали, — и она прочла: «Женщина видя, что она не утаилась, с трепетом подошла и, пав пред Ним, объявила ему перед всем народом, по какой причине прикоснулась к Нему и как тотчас исцелилась. Он сказал ей: дерзай, дщерь! Вера твоя спасла тебя; иди с миром».
Я, конечно, не понимал, из-за чего тут можно плакать, и постарался перевести разговор на другую тему.
— А из твоих знакомых или родственников кто-нибудь придет на венчание?
— Только одна моя самая близкая подруга, — она задумалась а потом робко, словно боясь меня обидеть, спросила:
— А где мы будем жить?
— А я тебе не говорил, что у меня есть квартира, если хочешь, мы могли бы туда поехать. — Только сейчас я впервые раз в жизни не пожалел о том, что сделал полгода назад.
— Нет, ты знаешь, а я всю жизнь мечтала жить в деревне, в своем доме, чтобы рядом текла речка, а за бугром виднелся лес, а из окон — бескрайнее поле. Жить на земле, понимаешь, на нашей земле, ходить по ней босиком, обрабатывать ее, сажать, сеять, пахать, жать, растить свой сад, собирать урожай. Одним словом, люблю я крестьянскую жизнь, жизнь патриархальной, старой России, ту которая была во времена наших прабабушек, до глубины души люблю, — говорила она с какой-то болью, как будто для нее этот путь навсегда закрыт.
— Хорошо, давай продадим квартиру и купим дом в дереве, — ни видя никаких особенных затруднений, из-за которых можно грустить, сказал я.
Она оживилась, удивленно глядя на меня
— А такое возможно?
— Конечно, хоть завтра.
Лицо ее озарилось необыкновенной улыбкой радости, которая побудила во мне такое желание действовать, что я был готов бежать продавать квартиру уже сейчас.
— Яков, неужели это возможно!? Неужели возможно!? — твердила она, захлебываясь от радости, — Яков, я так давно мечтала, я всю жизнь мечтала, ты, ты просто удивительный, нет, таких как ты не бывает! — восторженно говорила она, подъезжая ко мне на кресле и целуя мою руку.
— Ты, что зачем это, — одергивая и неловко улыбаясь, отвечал я, — это ведь такие пустяки, это ведь счастье сделать что-то для тебя!
Я сел рядом с ней, и она обняла меня за шею, своими тонкими руками. К ее глазам подступили слезы, но она улыбалась. Как вдруг резко спохватилась и почти оттолкнув меня, сказала:
— Я же не смогу работать на земле, моя мечта теперь это утопия, я же инвалид! — в ее голосе было столько боли, как будто это узнавание открылось ей только что.
— Варя, милая, — торопился успокоить ее я, — ты же знаешь, что мы что-нибудь придумаем. Неужели ты думаешь, что Господь может оставить нас? — удивленный, что можно так грустить из-за чего-то, будучи верующим человеком. — Как можно так сомневаться в милости Божьей?
— Да ты прав, это мое маловерие, мое малодушие, мой глупый эгоизм, — говорила она, утирая слезы, — и когда я только сдвину это гору.
— Ничего, ничего, с Божьей помощью когда-нибудь это произойдет, — утешал ее я. — Только не надо отчаиваться. Помнишь: по вере вашей да будет вам. Прости, но нам пора в загс.
Варя переоделась в легкое бежевое платье, которое шло ей как никакое другое. Оно очень изящно лежало на ее плечах, и так превосходно гармонировало с ее светлыми волосами, что я залюбовался ей, смутив ее. Мы вышли на улицу и сели в машину, которую я заказал, вопреки ее заверениям не делать этого. Когда мы приехали в загс, нас пригласили в отдельную комнату, в которой, по-видимому, и должна была происходить регистрация. Я был взволнован и счастлив как никогда. Люди смотрели на нас ошеломленными глазами, пытаясь скрыть свое удивление. Такой необычной парой мы им казались. Людям, наверно, казалось, что в таком состоянии, не выходят замуж. Тем, кто ходит на ногах, трудно понять, что те, которые не ходят, живут и чувствуют точно так же как и все. Варю все это непомерно стесняло, она все еще не могла привыкнуть и смириться со своей инвалидностью.
Мы вошли в огромную залу, заиграла музыка. Это торжественность смущала меня и Варю, но что-то менять было поздно. Когда церемония окончилась, мы вышли из зала и встретили шумную толпу во главе с женихом и невестой. Это была очаровательная молодая пара, вокруг которой вились родственники, ослепляя их своими улыбками и воспевая им дифирамбы. Проходя через них, я услышал странный смех и чуть приглушенные слова:
— Смотрите, какая странная пара.
Я испугался, что Варя могла это услышать, испугался, что эти неосторожные слова могли причинить ей боль. Я посмотрел на нее, она по-прежнему была невозмутимо спокойна, хотя по ее сжатым губам я понял, что она их слышала. О если бы эти люди могли хотя бы предположить, насколько я был счастлив в эту минуту, если бы они хотя бы на мгновение поднялись на ту вершину невероятного счастья, на которой теперь был я, то они ни за что не произнесли бы эти жестокие слова. Откуда им знать, что она, отдавая мне свою руку и сердце, делает для меня величайшую милость, о которой я столько лет молил Господа.
Когда мы приехали в храм венчаться, отец Дмитрий уже ждал нас у входа вместе с Кириллом. Мы подошли к ним.
— Здравствуйте батюшка, благословите, — сказал я, склоняя голову вместе с Варей
— Господь благословит, — радостно улыбался отец Дмитрий, осеняя меня и Варю крестным знаменем. — Ну что, молодые люди, готовы и в горе и в радости быть рука об руку? — улыбаясь глазами, спросил он.
Мы одновременно кивнули.
— Ладно, начало хорошее, — сказал он и зашагал по лестнице вверх.
Все последовали за ним. Когда мы переступили порог, то увидели полный храм народу, изумились и даже испугались. Я покосился на диакона, это он, наверно, всем сообщил. Кирилл, поняв мои подозрения, покачал головой. Но выяснять было поздно, народ уже заждался. Когда мы проходили через среднюю часть храма к алтарю, я взглянул на то место, где увидел Варю впервые, и увидел там молоденькую девушку лет 17, в таком же платочке в каком впервые увидел Варю. Это совпадение настолько поразило меня, что, несмотря на волнение, я не мог выкинуть этого совпадения из головы, первую половину венчания. И как я могу думать о каких-то совпадениях, когда у меня на глазах совершается чудо, долгожданное, вымоленное, выпрошенное, незаслуженное, нечаянное чудо. Не в этом ли предел земного, человеческого счастья? Во время церемонии я украдкой взглядывал на нее и видел, как благоговейно она молится, как тих и светел ее профиль, как мила она в этот час, как прекрасна, как божественна, как неподражаема высока!
Из-за того, что Варя была в инвалидном кресле, у нас возникли некоторые трудности, но благодаря диакону и отцу Дмитрию они прошли гладко. Когда таинство свершилось и батюшка предложил мне поцеловать свою законную супругу, я растерялся, не зная, как мне это сделать. На мгновение, замешкавшись, я наклонился, слегка коснувшись ее влажных губ и снова, как в тот единственный раз, когда впервые поцеловал ее, ощутил слабость и трепетное волнение, которое заставило меня насторожиться. Глаза у Вареньки озарились, ясным, утренним светом, согревая меня своим теплом. Я стоял, завороженно глядя на нее, словно желая убедиться, что это свершилось в действительности, а не в моем сладком сне. Потом были поздравления, которые мы принимали с большой благодарность, и мне хотелось верить, что они были искренни. Потом трапеза, которую мы скромно разделили на четверых.
Когда мы сели за стол отец Дмитрий просиял своей лучезарной улыбкой, которой одаривал многих и сказал:
— Ну, вот сын мой, Яков, сирота наша, покидаешь отчий дом, уходишь от нас. Да прибудет Господь Бог с тобой на всякий день и во всякий час, — он говорил быстро, и неподдельная радость светилась на его лице. — Нам будет не хватать твоих карих задумчивых глаз.
Отец Дмитрий был одним из тех редких людей, которые умеют радоваться за других, больше чем за себя. Диакон же, наоборот, за других умел скорбеть больше, чем за себя, поэтому он не выказывал особого восторга и мирно посиживал на табурете в середине стола. Варя всегда смущалась в присутствии людей духовного сана и никак не могла привыкнуть к мысли, что батюшка не только исповедует, но и разговаривает. Поэтому самыми разговорчивыми были мы с батюшкой. Мы веселились, рассказывая смешные истории из нашего прихода, стоили планы на будущее, обсуждали дела, подыскивали мне замену. Но батюшка, будучи занятым человеком, не мог долго задерживаться у нас, его ждали благие дела. Поэтому, сказав на прощанье несколько напутственных слов и убедительно прося не забывать о нашем храме, он поклонился и вышел. С той минуты я больше не видел отца Дмитрия никогда, потому что спустя какое-то время он, посещая больных, заразился туберкулезом и скоропостижно скончался. Я даже не успел приехать к нему на похороны.
Диакон сидел недолго, сославшись на какие-то дела, вскоре удалился. Оставшись наедине, мы с Варей сидели молча и смотрели друг другу в глаза. Венчание приоткрыло перед нами какую-то новую тайну. И мы в свете этого нового открытия показались друг другу совсем иными. В наших душах как будто открылась та, самая важная часть, которая роднит человека с Богом. И в этом родстве души обретает такую близость, которую никогда не постигнуть разумом.. Самое высокое, самое дорогое, самое ценное, что может быть на земле, мы вдруг так просто, по великой милости Божьей обрели в друг друге.
Глава 13
Вскоре после свадьбы мы с Варей купили дом в деревне, о котором она мечтала, и с речкой, и с полем, и с лесом, и садом, и уехали туда жить. Это был маленький домик, со во своим участком земли, немного оторванный от всей деревни, — настоящий уединенный уголок на необъятной земле. Дни наши протекали мирно и счастливо, если не считать того, что моя Варенька постоянно страдала из-за своей инвалидности. Я и ее сын Саша утешали ее, как могли. Я непрестанно молился за нее, укрепляя ее в вере в то, что по милости Божьей все возможно. И каких только чудес не бывает.
Вместе с тем я продолжал изготовлять резную мебель и спустя три года открыл свою мастерскую, взяв на работу несколько способных деревенских ребят. Волей не волей мне пришлось вникнуть во все коммерческие и административные вопросы, и скрепя сердце я сел за юридическую и финансовую литературу. Дело приносило неплохую прибыль, и почти все мужики, уволившись из совхоза, перешли ко мне. Мастерскую пришлось расширять. Объемы производства возросли, требования к рабочим становились жестче. Я часто бывал строг, но никогда не бывал несправедлив, по крайне мере мне так казалось. Главным требованием — было качество. Мужики не обижались на мою твердость, потому что я старался быть ласковым и добрым к ним, они понимали, что только благодаря качеству наша мебель ценится. Мне предлагали поставить дело на поток где-нибудь в городе, но я отказался. Потому что знал, что с этим мои столики и шкафчики потеряют свое главное свойство: уникальность.
Однажды летом мы с Варей узнали, что к нам в областной центр, в один из храмов, привезли мироточивую чудотворную икону Матери Божьей Семистрельная. Тогда у нас возникла идея идти на поклонение к этой иконе пешком, как всегда ходили на Руси. Дорога предстояла немалая, километров сто, да еще по бездорожью. Ко всему прочему путь осложнялся тем, что идти должен был я один, а ее везти за собой, но Варя почему-то, была уверена, что обратно пойдет сама.
Итак, мы решились. Путь наш продолжался трое суток с привалами, которые мы устраивали под открытым небом, и ночлегом, на который мы просились в чей-нибудь гостеприимный дом. Сколько всего интересного и удивительно посмотрели мы на своем пути. Как открылась перед нами Россия, как заговорила она на своем, еще неведомом нам языке, сколько необычайного поведали нам тропинки и просеки. Сколько удивительных песен спели лесные птицы, сколько неведомых трав открыли свои таинственные запахи. Сколько причудливых деревьев нашептывали нам новую правду жизни, и сколько чудесных открытий о мире мы сделали за время пути — все это неисчерпаемая тема для нового романа.
Когда наше путешествие подходило к концу, мы увидели белые стены монастыря, в котором находилась чудотворная икона, ликование превзошло все наши ожидания. Восторженная радость наполнила сердце. Путь наш был таким изнурительным и многотрудным, что порой усталость, сманивала нас прекратить эту затею. Но Варя ободряла меня и, помолившись, мы двигались дальше. И вот она! Долгожданная мироточивая икона Матери Божьей предстала перед глазами. Чудо свершилось! Глаза мои наполнились слезами благодарности и благоговения перед непостижимым величием Божьим. И я совсем забыл, зачем мы сюда пришли, все житейское стало таким малозначимы, таким мелким, в сравнении с этим чудом Божьим, что я даже не вспомнил о Вариной инвалидности. Мне казалось, что чудо, которое мы так долго ждали и ради которого проделали весь этот путь, свершилось. Но свершилось не то чудо, которого мы с Варей ожидали, нет, в материальном мире ничего не произошло. Удивительное и произошло с нашими душами, которым открылась великая основа жизни, и с душами произошло необыкновенное чудо — оживотворение, оживотворение Духом.
Отслужив молебен и отстояв службу, мы, решили обратно добираться транспортом. Потому что ног я своих не чувствовал, и был почти без сил, а Варя, так как усиленно пыталась помогать мне везти ее, стерла руки в кровь. Варя по-прежнему сидела прикованная к инвалидной коляске. Но разочарования не было на ее лице, хотя я, тщательно всматриваясь, пытался найти хоть какие-то следы его — напрасно. Она была счастлива, и религиозный восторг, который мы испытывали, сохранялся в наших сердцах до самого дома. Вернувшись домой, мы приступили к своим обычным обязанностям.
Однажды утром, спустя десять дней после нашего возвращения, произошел необычайный случай.
Варя, по обыкновению, встала рано и, приготовив завтрак, выехала на улицу ( наш дом был полностью приспособлен для ее коляски). Я сидел один и доедал постную кашу. Помолившись, я тоже вышел на улицу. День обещал быть солнечным, заря занималась на востоке и Варя, выкатившись почти в самое поле, которое располагалось в нескольких метрах от нашего дома, сидела, мирно сложив руки на коленях. Я остановился возле крыльца, глядя, как она сидит в своем тихом одиночестве, на фоне восходящего солнца, подняв голову к небу и устремляя взор куда-то вдаль. Завороженный ее красотой, которая никогда не переставала удивлять меня, и видом алой утренней зари, я думал о том, что жизнь прекрасна и удивительна, когда в сердце человека есть Бог. И что эта земная красота нам дана, как напоминание о Красоте Небесной. Созерцая ее величие и неповторимость, и всякий раз восхищаясь ее совершенством, думаешь, как же должно быть прекрасно в царствии Божьем, если это чудо, которое так волнует и изумляет наш взор ежедневно, лишь слабый отголосок той Небесной Красоты. И как часто мы не замечаем этого, не проникаемся ее глубиной и таинственностью природы, не встречаем рассвет, не провожаем уходящий день. День, который уже никогда не вернется в нашу жизнь. И я порадовался, что мы с Варенькой сегодня так рано встали, что можем видеть это чудесное явление природы — восход. Так размышлял я, стоя возле крыльца, и не решаясь ступить босыми ногами на мокрую от росы траву.
И вдруг я увидел необыкновенное — мое дыхание остановилось — сердце замерло. Варя медленно поднялась на руках, опираясь о поручни; неторопливо, но уверенно, перенесла тяжесть тела на ноги и выпрямилась, стоя рядом в коляской в свой полный рост. Ситцевое, голубое платье нежно облегало ее стройную и высокую фигуру. Я давно не видел ее такой и изумился прелести, которая неожиданно открылась мне. Я хотел крикнуть, чтобы она села обратно, боясь, что ноги подведут ее, и она упадет, но язык мой сковала какая-то необъяснимая сила, и я, будучи не в состоянии превозмочь себя, стоял неподвижно. Вдруг Варя сделала шаг и ступила босыми ногами на мокрую траву, немного постояв, как бы привыкая к новому ощущению, она сделала еще шаг, потом еще и еще и медленно, как будто едва касаясь земли, стала удаляться от меня в поле.
Я схватился за голову от страха за нее, до сих пор не осознавая происходящего, желая еще раз крикнуть и побежать за ней, но ноги мои подкосились, и я упал на колени, поднимая руки к небу и почти крича: «Господи Ты Велик, Ты Прекрасен Господи! Слава Тебе! Слава Тебе!». Я кланялся и целовал землю, потом снова возносил руки к небу, потом снова кланялся, не сводя с нее восторженных глаз.
И она все шла и шла, медленно, как лебедушка плыла по бескрайнему зеленому морю. И цветы распускали свои разноцветные бутоны, навстречу зарождающему дню, и легкий рассветный ветерок шевелил светлые пряди ее длинных волос, а я повторял про себя два слова, за которые душу свою положил на молитве, повторял, не веря в то, что вижу это собственными глазами: «Варя пошла! Варя пошла! Варя пошла!». А она шла и шла вперед, освещаемая первыми лучами восходящего солнца, шла по бескрайнему русскому полю, ступая босыми ногами на столь возлюбленную ею Русскую Землю, шла, высоко подняв голову, отдаваясь бледным лучам восходящего солнца, и мне казалось, что в жизни моей не было отраднее минуты, чем эта.
И где-то в глубинах моего сердца я услышал песнопения, которые, как мне казалось, разносятся над всей землей и в них слышится великое славословие, неизреченная радость, сила, и нескончаемая благодарность Господу: «Ныне отпущаеши раба твоего Владыко, по глаголу твоему с миром».
И как чудесно было утро Господне, как велика была Слава Его и непостижима сила Его, а она все шла и шла. Шла навстречу новому дню.
Шла навстречу восходящему солнцу!
Шла навстречу новой жизни!
Эпилог
Спустя год после этого события у нас родился первенец, а потом Варя подарила мне еще троих малышей.
