Значит, следует жить. Снова учиться жить — жить без нее, превратив свою жизнь в воспоминания. Я понимал, что искать ее бессмысленно, да и не нужно. Я запрятал память о ней в самый дальний уголок сердца и старался как можно реже беспокоить его своим посещением. Сначала было это очень трудно, почти невозможно, потому что ее образ всюду преследовал меня: снился по ночам, являлся в темноте одинокой комнаты, виделся на улице среди прохожих. Я никак не мог понять, почему хочу делать одно, а делаю другое, как будто нет моей воли, а есть чья-то чужая, абсолютно мне непонятная, чуждая. Почему, когда я всей душой стремлюсь к ней, ноги мои несут меня совсем в другое место, почему что хочу делать — не делаю, а что не хочу — делаю?
Я по-прежнему искал утешения в молитве и работе. Молитва давалась с большим трудом, но я преодолевал себя, потому что очень в этом нуждался. И вскоре я так прирос к молитве, что с трудом расставался с этим состоянием, когда мне приходилось общаться с людьми. Вспоминая ее просьбу, я пробовал просить Бога о невесте, но почему-то, тут же ее облик вставал перед глазами, и напрасно я обманывал себя, будто прошу о другой, на самом же деле я просил о Варе. Я, для того, чтобы исполнить обещанное, пробовал посмотреть на девушек в нашем храме, среди них оказалось много красивых и удивительных, но сердце мое, заболевшее уже одной болезнью, не могло заболеть во второй раз. У меня словно выработался иммунитет. Я не хотел ни любить, ни страдать, для этого у меня не было в душе сил.
Я старался строить свою жизнь как подобает христианину, направляя стопы свои по заповедям Христовым. Вел уединенный образ жизни: по двенадцать часов в сутки, пропадая в мастерской, и почти не выходя на улицу, читал, молился, прислуживал в алтаре, по ночам сторожил храм. Я по-прежнему изготовлял мебель, только делал это теперь на заказ и деньги откладывал. Через два года, с Божьей помощью, я накопил достаточно средств для того, что бы купить квартиру, что я и сделал. Только по привычке я все равно жил в своей комнатке, а в квартире жила молодая семья наших прихожан. Так сменились лето, осень, зима, весна и все еще раз прошло по кругу. Время тянулось мучительно медленно, даже как-то издевательски и неправдоподобно. Я уже почти выучился жить без мучительных раздумий, страстных борений и бесплодных метаний, мой внутренний мир превратился в пустыню, но пустыню, орошаемую Божьей благодатью, которая иногда посещала мою неутолимую душу. Просыпаясь, я уже не терзался мыслью, зачем я встаю, теперь, просыпаясь, я знал, что встаю для того, чтобы послужить Господу. Эгоизм, который всегда что-то требовал от меня, отступил, и ему на смену пришло смирение, покорность, внутренняя тишина. Это состояние, состояние затворничества, уединенности отдаленности от суетной жизни, так нравилось мне, что я стал все чаще и чаще думать о монашестве, пока эта мысль совсем не стала для меня навязчивой идеей.
И я решил поехать в Оптину к старцу за благословением на монашеский постриг. Путь мой был нелегкий из-за погодных условий: была зима и зима лютая, одна из тех безжалостных зим, которые бывают перед войной или голодом. Но ни то ни другое не пугало меня: мне не за что и не за кого было бояться, я был одинок, свободен и никому не нужен. Когда я стоял в очереди возле кельи старца, я почти считал себя монахом. Мою уверенность подтвердил молодой человек, который выбежал из кельи старца, радостно оглашая монастырскую тишину: «Благословил, Слава Богу, благословил, иди же скорее и тебя благословит!» — сказал он мне.
Когда я вошел, старец сидел на убогом деревянном стуле по середине маленькой комнатушки, темной, убогой, тесной и холодной, но отчего-то торжественно светлой и по-монашески прекрасной. В том миг мне эта простенькая келия показалась самым прекрасным жилищем на свете. «Вот бы и мне так жить», — подумал я.
— Еще успеешь, — сказал старец, посмотрев на меня своими проницательными и строгими глазами. — Ты что это в монастырь удумал, не бывать этому, тебе еще своих детей и чужих вырастить надо, а там как Воля Божья откроется. Иди с миром.
Он благословил меня, и я отправился в обратный путь, опечаленный от несбывшихся ожиданий. Одного я не мог понять, почему чужих детей мне надо вырастить.
Только после я узнал, что заработанные деньги, которые я передаю настоятелю, он тратит на детский приют для девочек сирот, что при монастыре. Слава Богу, я еще кому-то был нужен!
Однажды ночью я проснулся оттого, что явно расслышал ее голос, который звал меня:
Я вскочил с кровати, огляделся, кругом не было ни души, только часы негромко тикали на столе. «А может, показалось», — подумал я. Ночные ведения уже давно закончились, я был уверен, что не ослышался. Я с трудом дождался утра, и, когда уже совсем расцвело, я отправился бродить по городу, потому что должен был куда-то идти, я не хотел и не мог оставаться дома. Я ходил по улицам, еще спящего крепким утренним сном, города, позволив себе думать о ней. Я даже пытался следовать по направлению к ее дому, но почему-то сворачивал, убеждая себя, что так надо и, наконец, отчетливо услышал ее голос за спиной:
— Яков, где ты?
Я обернулся, но рядом никого не было, и я, не мешкая ни минуты, повернул к ее дому. Утро уже разгулялось, и ласковое весеннее солнышко согревало своими нежными лучами землю. Людей на улицах города становилось все больше. А я шел и загадывал, что вот если сейчас увижу девушку в красном, то значит, она будет дома, а если не увижу, то иду зря. И я ждал девушку, но мои мысли перескакивали на другое, и я путался и терялся в них, но в одном я был уверен наверняка: мои ноги идут туда, куда им больше всего хочется, может быть, первый раз за эти два года. Я свернул на улицу и уже издалека увидел, ее серый трехэтажный дом с одним подъездом. И тут я вспомнил, что совсем не знаю номер квартиры, но, решив, что сердце меня приведет куда надо, смело двинулся дальше.
Я вошел в подъезд, там, по обыкновению, было темно и грязно. Я оглядел почтовые ящики, словно они могли дать мне ответ куда пойти дальше, и стал медленно подниматься на второй этаж. Тут я заметил, что дверь, одной из квартир немного приоткрыта и решил заглянуть. Что-то мне подсказывало, что это надо сделать. Я бесшумно отворил дверь и вошел в квартиру. По запаху и обстановке в прихожей я сразу понял, что хозяйкой этого жилища является женщина. Кругом царили чистота и порядок, всюду угадывалась заботливая рука хозяйки. Прихожая была пустая, и при виде этой пустоты у меня возникало чувство, что из дома кто-то уехал. Я заглянул в кухню — это же чувство подтвердилось, в ней никого не оказалось, прошел по коридору, мимо детской — и там было пусто и вошел в гостиную, залитую солнечным светом. Содрогнувшись всем телом, я остановился и замер. Что-то необъяснимо страшное поднялось во мне, стало трудно дышать, какая-то адская боль пронзила все тело, ужал объял меня, словно, я увидел что-то небывалое, настолько неожиданной была эта встреча.
Варя сидела спиной ко мне и не могла видеть, как я вошел. Сердце бешено забилось в груди, я растерялся, испугался, обрадовался, загорелся каким-то внутренним огнем, с такой всепоглощающей силой, с какой вспыхивает новый пожар на старом пепелище, если дать ему повод, и он — обещает быть страшнее прежнего. Я молчал, не в силах отвести глаз от нее, мирно сидящей на кресле и смотрящей куда-то в даль окна. Это она, знакомая, родная, трогательная, прежняя, милая Варя. Моя любимая женщина, которая стала для меня всем: и жизнью, и смертью, и болью, и страстью, и мечтой, и реальностью, и загадкой, самым высоким и самым печальным образом всей моей жизни. Выше ее, роднее, дороже, ближе у меня еще никогда никого не было на этой земле и, наверно, никогда не будет. Я это отчетливо понял в ту минуту, когда вошел. И как я мог прожить два мучительных года без нее, как мог! О, безумный, где был ты? Когда твое счастье, было так близко; вот у этого окна, в этот ясный весенний день, ожидало, возможно, тебя, скитальца и пилигрима, вечного одиночку, безликого страдальца! Так говорил я себе, не смея дышать в ее присутствии, и сердце мое наполнялось то болью, то радостью, то страхом перед ней, то непомерным счастьем. Я оперся о косяк двери и стоял прикованный взглядом к самому прекрасному человеку на земле!
— Яков, ты здесь, — не оборачиваясь, произнесла она, словно спросила в пустоту.
Сердце мое сжалось от ее до боли знакомого голоса. Сколько раз я представлял себе этот миг, придумывал, что скажу ей, когда увижу, о чем спрошу, представлял ее глаза, ее лицо, теперь же я ничего не помнил, едва осознавая себя и происходящее.
— Да, любимая, я здесь, ты звала меня, — медленно подходя к ней, отвечал я. — Я пришел, — в горле застрял комок горечи, я так много чувствовал в эту минуту, что едва мог говорить.
Я шел к ней медленными шагами, руководствуясь одним инстинктом, и чем ближе, подходил я ее креслу, тем сильнее слабели мои ноги и, не в силах продолжать путь, я остановился на середине комнаты. Она развернулась ко мне, так быстро и неожиданно, что почти застала меня врасплох с моими мыслями и дрожащими руками. Я, увидев ее печальное, бледное, измученное, заплаканное лицо, и понял, что ночь она провела без сна. В комнате пахло потухшими свечами, и, судя по тому, что утро было ранее, я в своих предположениях не ошибался.
Сердце дрогнуло во мне при мысли, что она могла страдать этой ночью, когда я был так близко от нее, и словно бездна открылась у меня под ногами, я сделал шаг и упал к ее ногам. Слезы, уже давно стоявшие в горле, хлынули из глаз, и я задрожал еще сильнее. Счастье видеть ее, и вместе с тем жгучая мука, осознавать, что два года, проведенных в разлуке, были мучительны не только для меня, но и для нее. И что я малодушно оставив ее, обрек на душевные муки не только себя, но и Варю. Эта страшная мысль иссушила меня окончательно, и тупая ноющая боль превратилась в острое чувство вины и сожаления.
Я сидел на коленях, возле ее кресла, согнув спину и низко наклонив голову, сдавливая руками череп, и сжимая глаза от невыносимой боли, которая пронизывала мое сердце. Мне было трудно говорить, но, сделав над собой нечеловеческое усилие, я произнес:
— Не мучай меня, Варя. Не надо. Я больше не смогу вынести разлуки, после того как вновь увидел тебя. Не прогоняй меня, — голос мой дрожал, — не отталкивай меня, не ищи невесту, не посылай к другим, не надо, я давно все определил для себя. Позволь мне вот так просидеть всю жизнь возле твоих ног, только один раз позволь! Не отталкивай! — говорил я, а слезы лились по моим щекам, язык не повиновался мне. — Не прогоняй, умоляю! — стонал я.
Я не видел ее лица, мне было стыдно за себя, и я не смел поднять глаз. Я был жалок в эту минуту, но променять достоинство на счастье оказаться возле нее, я не мог, и не хотел.
— Нет, нет, что ты. Успокойся, милый, — это слово «милый» заставило меня вздрогнуть, — послушай меня, я никогда не сделаю так, я все поняла, — она говорила с трудом, слезы подступил к ее горлу, — прости меня, прости пожалуйста, прости ради Христа, прости — она едва сдерживалась стараясь говорить твердо, но слезы уже лились из ее уставших, бездонных глаз. Она закрыла лицо руками и заплакала. Она была так трогательна, так мила, так безжалостна в эту минуту, что я срывающимся голосом воскликнул:
— Я все простил, нет, я даже не обижался, да разве я смею на тебя обижаться!
— Прости, прости меня за все, — рыдала она, как ребенок, бурно, неистово, безудержно, всхлипывая и вытирая слезы рукавом.
— Я все простил, любимая! — доходя до нервного срыва, задыхался я. — Все простил! Только не плачь, пожалуйста, не плачь, я не могу этого вынести!
И тут какую-то неведомую силу разбудили во мне эти детские слезы, мне так захотелось пожалеть ее, прижать к себе, приласкать. Я поднялся, взял Варю на руки, и, пройдя через комнату к дивану, сел, посадив ее к себе на колени. Я прижал ее хрупкое худое тело к себе с такой нежной силой и с таким благоговейным трепетом, словно это было неземное существо.
И невиданное доселе чувство поднималось во мне, как смерч, захватывая меня все больше и больше, я задрожал, не в силах овладеть им. Голова моя кружилась, ноги стали мягкими, руки не слушались, меня трясло, крутило, ломало. Я сжимал ее в объятьях, испытывая ни с чем не сравнимое, ранее никогда не испытанное, наслаждение, оно возносило меня на таки заоблачные высоты счастья, что у меня захватывало дыхание, а сердце останавливалось в груди и замирало. Я почти не дышал. Она сидела тихо, неподвижно, и я, склонившись над ней, ощущал запах ее мягких волос. Все это волновало меня еще сильнее, и я боялся не совладать с теми бурными чувствами, которые обнаружились во мне, я боялся, что от головокружения, упаду в обморок. Она подняла голову — и я тонул в ее серо-голубых глазах. Я ощущал каждым миллиметром своего тела ее нестерпимо близкое и до невозможности доступное присутствие, и задыхался от осознания этого, и слезы счастья, слезы любви, слезы непереносимого восторга катились по моим щекам. Не осознавая себя и не понимая, что делаю, я наклонился к ее губам и… меня накрыло волной невообразимого блаженства!
В этом объятии открылось мне таинственная сила, которая неотступно мучила меня, с тех самых пор, как я увидел ее. Та сила, которая влекла меня к ней, притягивала, то, что сконцентрировалось в моей груди и жгло и терзало, и болезненно угнетало. После этого, я долго не мог прийти в себя, даже, когда я посадил Варю на диван, по ее настойчивой просьбе, я долго смотрел ошеломленными глазами ей в лицо лицо, не в силах сказать даже двух простых слов, я был похож на сумасшедшего и или просто на невменяемого человека. Я промолчал, полчаса, (это потом она рассказывала мне, так как сам я себя не помнил и не осознавал) и после того как она принесла мне чаю и начала греметь ложкой, что бы привести меня в чувства, я опомнился и произнес самую глупую фразу на свете:
— А где твой муж?
Она, почему-то рассмеялась, да так звонко и весело, что заставила меня рассмеяться в ответ, но потом резко оборвала смех и сказала:
— Бедный мой, бедный плюшевый медвежонок, — Варя почему-то назвала меня так, — он даже не знает, что Леша от нас ушел уже полгода назад.
— А ребенок?
— А Сашенька живет у меня, но папу он видит регулярно, да и Леша нам помогает во всем, спасибо ему. Но согласись, ему же надо строить свою жизнь? — зачем-то оправдывала она его в моих глазах, я даже и не думал осуждать его.
— Да, надеюсь, он счастлив, — задумчиво произнес я, не понимая, как можно быть счастливым вдали от нее, без нее, вне ее.
Она посмотрела на меня с умилением и с улыбкой добавила:
— Ну почему ты такой плюшевый, ты даже говоришь, как плюшевый, — она игриво тронула волосы на моей голове и весело засмеялась. Я нежился в благодатных лучах ее радости, и, улыбаясь блаженной улыбкой, потягивал чай из белой кружки, из самой прекрасной кружки на свете.
Домой я возвращался, летя над землей, мир перевернулся и стал неузнаваем, стал большим, радостным, ласковым, добрым, прекрасным, великим и все люди стали прекрасными, близкими, родными, едиными слитыми со мной цельными существами. Солнце садилось, а деревья, дружески приветствовали меня своей распустившейся кроной. Каждая травинка, каждая былинка, каждая птичка, каждая веточка, которые попадались мне на пути, были возлюблены мною и благословлены. Все вокруг чудилось мне до невозможности совершенным, поэтичным, возвышенным, одухотворенным! Мир стал неузнаваем, и мне казалось, что этот теплый весенний вечер вобрал в себя всю непревзойденную красоту мира, ее гармоничное во всем проявление. Солнце скользило меж домов, бросая алые лучи заката на серый город, превращая его в прелестнейшее место на земле. Я благоговейно нес свое счастье домой, все еще не вполне осознавая, что оно не кончится никогда. «Варя будет моей женой!» — ликовал я, не веря и тысячу раз не веря, что такое возможно в этой земной жизни. Я распел псалмы, кружился, читал благодарственные молитвы, поднимал руки к небу и почти кричал от счастья, которое не мог вынести: «Слава Тебе Господи, Слава тебе! Ты велик, Господи! Как ты Велик!». Люди оборачивались, смотрели на меня, как на ненормального, а я улыбался, отпугивая их мрачные лица своей счастливой улыбкой. Я никак не мог понять, как можно быть такими тусклыми и угрюмыми в этот великий день любви и счастья!
Войдя за ограду храма, и окинув взглядом территорию, я сразу увидел черную рясу диакона, который разговаривал с какой-то женщиной. Не раздумывая, я ринулся к нему. Он, еще издалека завидев мое счастливое лицо, поспешил скрыться из поля зрения, зайдя за библиотеку, но не успел. Я догнал его на полпути и, бросившись ему на шею, крепко обнял его. Он закряхтел от недостатка воздуха и запаниковал, отстраняясь от моих не прошеных объятий. И полудикими глазами глядя на меня, спросил:
— Ты что спятил?
— Кирилл, родной любимый мой Кирилл, как я люблю тебя! Какой же ты удивительный! — кричал я, все еще не давая ему освободиться. — Ты самый чудесный! Какое счастье, что ты есть! Какое счастье жить! Счастье! Счастье! У меня счастье. Нет не то, это больше, это сильнее, это не счастье, это море счастья, океан счастья, Вселенная Счастья! Так вот Он какой — Бог! — как безумный кричал я.
— Да угомонись ты, — тряс меня диакон, — успокойся, все, хватит. — Рассказывай, что случилось?
— Я женюсь! — вскричал я, надеясь ошеломить его таким заявлением.
— Ну и что, я всегда это знал, — нисколько не удивившись, отвечал Кирилл
— Но я на Варе женюсь! — вскричал я с еще большим восторгом, мне хотелось говорить только эти слова и больше ничего, чтобы до конца поверить в них.
— Я всегда это знал, — с тем же хладнокровием повторил он, все еще не понимая причину моей бурной радости.
— Как знал? — сомневаясь в том, что не ослышался, переспросил я.
— Знал и все тут, чего ж непонятного, — подтвердил он, отпихиваясь от моих нелепых расспросов.
И наконец до меня дошел смысл его слов и я вскричал:
— Ты знал! — схватив его за плечи, от негодования, — ты знал это и молчал! — все еще не веря ушам, спрашивал я
— Человеку нельзя знать будущего, это ему повредит, а если бы я ошибся в своих предположениях? — спокойно отозвался он.
— Кирилл, ты не из тех людей, которые ошибаются, — задумчиво произнес я.
— И все же хорошо, что я молчал, — заключил он и, одергивая свою рясу, зашагал по дороге к храму, оставив меня одного со своим счастьем.
