В среду вечером, когда я появился на пороге ее палаты, ноги мои дрожали, и я не решался переступить его. Все, что я купил, мне казалось таким нелепым и банальным, что она станет меня еще больше презирать за эти фрукты. Я вошел, она лежала с прикрытыми глазами, но было видно, что она кого-то ждет. Варя стала еще бледнее, еще худее, еще тоньше, лицо бескровное, веки прозрачные. Когда она открыла глаза, я понял, что она про себя все знает. Увидев меня, она заплакала так кротко, так беспомощно, по-девичьи, что мне стало невыносимо больно видеть слезы любимой женщины. Комок подступил к горлу, я готов был перевернуть весь мир, лишь бы она не плакала, и, не знал как это сделать. Не знал как любить, не знал что сказать, не знал как утешить, и от этой беспомощности своей страдал нестерпимо. Я смотрел на нее с собачьей преданностью, желая убедить ее в неизменности моих чувств.
— Варя, Варенька, не плачь, пожалуйста, милая, не плачь, — застонал я, — ты мне нужна, и неважно какая, в кресле или нет, да и муж твой тебя ни за что не оставит, мы оба будем всегда рядом, хочешь? Хочешь? Я вот больше никогда не отойду от этой кровати и буду сопротивляться, если кто-нибудь посмеет обидеть тебя или увести меня.
— Что ты говоришь, Яша, — заговорила она сквозь слезы, — что ты такое говоришь, да разве я могу калечить жизнь двум самым любимым людям: тебе и Алеше. Да разве нужно оно вам — с инвалидом сидеть.
И она снова заплакала, вздрагивая всем телом.
— Да ты что, Варя, ты даже не представляешь, какое это счастье с инвалидом сидеть, а тем более, если это ты, это счастье, которое описать невозможно.
Радость нахлынула волной на меня, когда я представил, что один смог бы заботиться о ней. Как она не может понять, что это ни с чем не сравнимое счастье.
— Нет, Яков, вы просто утешаете меня и не хотите признаться и сказать правду, — не унималась она.
— Если ты не веришь мне, то давай проверим, давай проживем жизнь, и ты увидишь, что я настроен серьезно, — решительно заговорил я, — выходи из больницы и пошли ко мне жить, тогда может ты, видя неуемное счастье на моем лице, поверишь в то, что я говорю правду. Ведь если я люблю тебя, — тогда я впервые, сам того не ожидая, сказал ей о любви, — неужели мне будет важно, на ногах ты или нет. Я люблю твою бессмертную душу, если хочешь, Бога в ней, люблю ее красоту, ее чистоту, ее глубину, а уж ноги, поверь мне, для меня играют такую же роль, как вот этот стул, — я встал со стула, на котором сидел, — есть он или нет, сижу я или стою, для меня не играет никакой роли, я люблю тебя независимо от того, что вокруг меня.
Я старался быть убедительным и у меня это получилось, слезы исчезли из ее задумчивых глаз, на щеках заиграл легкий румянец. Мое признание благотворно подействовало на ее душу. Я сам еще не мог прийти в себя от свой смелости, поэтому стоял, волнуясь и краснея за свою откровенность.
— Неужели ты так сильно любишь меня? — тихо спросила Варя.
— Я люблю тебя как Бога, наравне с Богом, хоть и понимаю, что в этом моя самая страшная, самая большая ошибка! — с горечью произнес я.
Я не мог выразить всю силу своей любви и досадовал на свой скупой и ограниченный язык. Но глаза, я думаю, уже все давно сказали за меня. Нет ничего правдивее и выразительнее человеческих глаз, в них вся правда жизни и чувства, загляни туда, и тебе откроется все без слов. Все, что ты хотел бы знать, но боялся спросить. Это был принцип, по которому я общался с людьми.
Варя лежала на белой подушке с больничной печатью, и ее волосы разбросались по ней. Она была в тонкой казенной ночной сорочке, которая прикрывала ее руки чуть пониже локтя. Вены, бегущие по ней, были хорошо заметны из-за бледности кожи, рука была исколота и кое-где зашита.
— Ты совсем ничего не ешь, — беспокоился не на шутку я, — а если ты ослабнешь и твое здоровье станет хуже?
— Ну и пусть, вам же легче без меня будет, — твердо отвечала она, видимо, уже много раз подумав над этим.
— Не говори так, — запротестовал я, — это бессердечно, так может говорить только человек, который никогда не любил, но ты не из таких — я знаю. Представь, что тот, кого ты больше всего любишь, сейчас умрет, как это больно и страшно.
— Если эта смерть принесет ему избавление от страданий, то я согласна пережить эту муку ради него.
— Нет, что ты, жизнь всегда предпочтительнее смерти, потому что, живя в этом мире, мы можем молиться и каяться, а там, я указал пальцем наверх, — такой возможности уже не будет. Так зачем упускать эту возможность и самому желать смерти. Это неразумно, Варя, — стараясь взбодрить ее, говорил я. — Тем более врач говорит, что ты выжила чудом — таким же чудом можешь встать на ноги и ходить, давай вместе молиться об этом.
Надежда, видимо, еще была жива в ее сердце, потому что она сразу повеселела и просила меня отвезти ее в храм, как только ее выпишут. Я с радостью согласился.
Так я стал приходить к ней через день. Читал книги, Евангелие, рассказывал поучительные истории, ободрял, вселял веру, учил смирению, которого не доставало самому, веселил, наставлял, утверждал, возвращал к жизни. Варя оказалось очень болезненной натурой, ранимой, колкой, неуверенной в себе, слабой и беспомощной. Она не хотела верить ни во что хорошее, во всем сомневалась, отчаивалась, закрывалась. Иногда приступы отчаяния у нее доходили до такой степени, что с ней случалась истерика, и Варя отказывалась слушать меня и почти не говорила. Только таблетки помогали мне остановить ее безудержные рыдания. В такие дни я опять сомневался в себе и в своей жизни.
В середине мая врач разрешил ей выходить на улицу и гулять. Обычно с ней гулял ее муж. Я часто видел, когда по старой привычке приходил проводить Владимира Ивановича домой, как они гуляют с мужем по парку, и он рассказывает ей, что-то веселое, он оживлен, подвижен, а она тихо улыбается ему своей грустной безрадостной улыбкой. Я с грустью наблюдал их, но почему-то никогда не ревновал. Может оттого, что в Варе мне ничего не принадлежало, даже улыбка ее и та была адресована не мне.
Однажды, ее муж не смог прийти погулять с ней, у него оказались какие-то дела на работе, и она, краснея и теряясь, попросила меня покатать ее по саду. Как я был так счастлив от этого предложения, что даже не мог скрывать этого. Мы вышли во двор, солнышко припекало, опаляя все живое своими яркими лучами. Птички прекратили трели, и все купались в луже, которая натекла из поливочного шланга. Деревья не трогал даже легкий ветерок, и они стояли как исполины, замерев от недостатка влаги. Цветы, за которыми бережно ухаживал садовник, чувствовали себя превосходно в их тени и распускали свои бутоны. Мы шли по аллее, я чувствовал, что Варе неловко пользоваться моими услугами, и всеми силами старался развеять ее мрачные мысли. Но разговор не шел. Тут я вдруг заметил, что садовник в дальней аллее поливает из шланга цветы, и направился туда. Подойдя поближе, я сказал: «Приготовились!» и направил коляску под струю воды, мы пробежали так быстро, что вода едва задела нас. Я посмотрел на лицо Вари, и, увидев в нем одобрение, развернулся и снова побежал под воду. Она начала смеяться, и садовник, заметив, что мы с ним играем, начал поливать нас из шланга, зажав его пальцем так, чтобы вода долетало до нас, но мочила не очень сильно. Мы убегали от него по кругу, а он обливал нас водой. Мы мчались со всех ног по песчаной дороге, иногда спотыкаясь колесами коляски о камни, и ветер шумел у нас в ушах. Потом я резко останавливался, разворачивал коляску и бежал в другом направлении. Варя смеялась, так заразительно и звонко, что и я не мог удержаться от смеха, и садовник смеялся, глядя на нас. Но ее смех звучал ярче всех, такой открытый, детский, как колокольчик, он казалось, вырвался из темного подземелья, в котором томился долгое время и разлился необычайно шумным и бурным ручейком. Мне казалось, что не только мы, но и весь мир, и солнце, и вода и деревья — все смеются и радуются вместе с нами. Промокнув насквозь, мы заключили перемирие, и садовник обратился к своему прежнему занятию. Мы с Варей отъехали в глубину сада, и я, усевшись на скамейку напротив Вари, стал вытирать со лба воду. Волосы у Вари вымокли и оттого завивались еще сильнее, она сдернула заколку, чтобы посушить их, и они легли золотистыми волнами на ее плечи. И я залюбовался ею.
— Почему ты так смотришь, Яков? — спросила она.
Не умея делать комплименты, я сказал:
— Ты красивая, очень, прямо удивительная!
Она смутилась и покраснела, а следом покраснел и я. Мне так хотелось дотронуться рукой до ее волос, что я, не в силах удержать себя, почти бессознательно, потянулся к ним рукой — она одернула меня и спросила:
— Яков, а тебе сколько лет?
— Двадцать пять, а что? — удивился я этому странному вопросу.
— Жениться тебе пора.
— А на это у Господа свои сроки, — не понимая ее намека, отозвался я.
— Найди себе девушку, добрую, тихую, кроткую, домашнюю, здоровую, пусть она станет матерью твоих детей, пусть заботится о тебе, хранит семейный очаг, — голос выдавал ее волнение, она, видимо, говорила о том, кем хотела бы быть сама, и может быть даже для меня, по крайней мере я смел на это надеяться, — Яков, ты слышишь, ты должен изменить свою жизнь, время идет, годы уходят.
— Я хотел бы, чтобы этой девушкой была ты, — откровенно признался я.
— Но я не могу, — с болью крикнула она, — сколько можно мучить друг друга, у меня муж и ребенок, ты понимаешь, я не могу, я замужем, — голос ее срывался, она нервно перебирала складки своей юбки. — Видеть тебя и не сметь обнять, это невыносимо! Страшно, не дай Бог кому-нибудь выносить такое! Лучше вообще не видеть! И не знать, что ты есть! — Она закрыла лицо руками и заплакала.
Мне были знакомы эти физические муки. Муки страстного и необузданного желания, когда тебя с безудержной силой влечет к человеку и ты готов жизнь отдать, только бы обнять или хотя бы приблизиться к нему! Я много раз ломал себе руки и бился головой об пол, когда приступы этой дикой нежности настигали меня. Но потом я выучился побеждать в себе эти бурные желания — долгим стоянием на коленях с молитвословом: читая каноны, правила, акафисты и псалмы. Но теперь, когда она так близко, и так откровенно заговорила о том, что давно уже лежало погребенным в самых потаенных глубинах моей души, я не мог сдержаться, я упал на колени к ее ногам и, обняв их, — зарыдал!
Мысль о том, что она может любить меня, настолько поразила мою истерзанную, исстрадавшуюся, измученную душу, что я обезумел от радости! Я прижимал ее колени к себе и, уткнувшись в них, беспомощно рыдал, всхлипывая и утирая слезы. И в этот счастливый миг я примирился с жизнью, примирился с собой, соединился с Богом. Мне казалось, я возвратился в детство, и меня снова любят, окружая заботой и теплом. Мне было так отрадно лежать на ее теплых худых коленях, словно это были колени моей матери. Она положила мне на голову свою теплую влажную руку и стала медленно водить по волосам. Меня словно обожгло это прикосновение, таким неожиданным и чужим показалось оно мне. Я вскочил на ноги, утер слезы, и сказал:
— Прости меня, я все понимаю, я все знаю, но не могу, не могу я от тебя уйти, понимаешь, не могу!
Я взял ее худые руки и прижался к ним горящими губами.
— Ты должен попробовать, ведь ты не пробовал, — говорила она, посылая меня на гибель. — Ты только разок попробуй, выбрось меня из головы и живи как прежде.
— Я не могу выбросить сердце! — с обидой на ее непонимание, произнес я.
Но дальше я не стал возражать ей, боясь обидеть ее.
Только любимый человек способен так бессердечно, так безжалостно, ради благой, как ему кажется, цели убить, уничтожить, растоптать любимого. Принести в жертву самым ничтожным идеям и предрассудкам. Делается все это, конечно, бессознательно, неосмысленно, даже невинно, но тем больнее ранит и сильнее бьет по распахнутому и доступному сердцу любящего.
— Яков, — не осознавая степени тяжести разговора, продолжала она, — мы не можем быть вместе, ты понимаешь.
— Я понимаю, что не могу быть с тобой, но и без тебя я тоже не могу! Неужели ты думаешь, что если бы я мог жить без тебя так же просто, как и раньше, и не испытывать этих нечеловеческих мучений при мысли о тебе! Неужели ты думаешь, что я приходил бы сюда, мешать твоему покою и твоему браку. О, если бы я мог не думать о тебе, не вспоминать тебя, выкинуть, как ты говоришь, из головы, неужели я бы не сделал этого. Но я не могу, — говорил я с чувством глубокой горечи. — Это выше меня! Это сильнее меня! Я люблю тебя всем сердцем своим и всей душою своей и до тех пор, пока Господь дает мне возможность хоть иногда видеть тебя, я буду пользоваться Его милостью. И меня не пугают ваши человеческие условности: ни твой брак, ни твоя инвалидность. Я люблю тебя, люблю, понимаешь, люблю! — я сжимал ее ладони в своих руках, так как хотел бы сжимать ее в своих объятиях, и слова помимо моей воли слетали с уст, словно им дали единственную возможность вырваться на свободу. И чем больше я открывался перед ней, тем тяжелее становилось у меня на душе. Как будто я сказал, что-то непозволительное, чрезмерно откровенное и даже обидное.
— Но я тоже без тебя не могу, — с усилием произнесла она, наверно, не веря даже самой себе, — но мы должны преодолеть себя, мы должны расстаться!
— Преодолеть себя — это, значит, убить себя, добровольно я к этому не готов, — отозвался я, уже чувствуя неминуемую свою погибель.
Я больше не стал возражать и согласился, боясь еще раз обидеть ее:
— Ладно, я попробую, обещаю тебе.
Но она сама не была готова к тому, чего просила от меня. Услышав эти слова, она побледнела и опустила глаза. Долг и любовь заспорили между собой в ее сердце, с минуту она молчала, а я ожидал исхода этой борьбы. Но ничего не ответив, она попросила отвести ее в палату и, расставшись на таком неприятном разговоре, я, по ее просьбе, ушел.
Когда я пришел в следующий раз, мне сказали, что ее выписали и что муж увез Варю домой.
