И мне стало так больно за все прошедшее: и за мою любовь, и за мои молитвы, и за все мои безумные, мучительные ночи, и за себя самого, и за все, что было со мной и теперь сталось. Мне стало так страшно, как будто я только что сейчас, в эту самую минуту узнал о том, что у нее есть муж. Осознание этого так неожиданно пришло ко мне, что я хотел бежать из больницы, бежать куда глаза глядят, бежать, как можно быстрее. Я даже встал и уже приготовился идти, как вдруг резко сел, и уже другой человек заговорил во мне. Нет, я не могу уйти и не увидеть ее в последний раз, а может ей что-нибудь нужно мне сказать, нет, я не могу без нее, я не могу уйти. Обманывал я сам себя. Я не уйду. Нет, он должен меня понять, ведь он тоже ее любит, а если любит, то поймет, а если поймет, то простит. И мы смотрели друг другу в глаза и вели внутренний диалог: «Что тебе здесь надо?», — как будто говорил он. «Я люблю ее, я вам не помешаю, я скоро исчезну, прости, прости меня!» — отвечал я. «Да знаю я вашего брата, может, не было бы тебя — и аварии не было бы, ну почему, почему ты есть?» — его глаза были полны обиды и негодования. Я понимал, что он считает меня виноватым во всем, люди всегда ищут виноватых. Мы сидели, поглядывая друг на друга, и одна только мысль крутилась в наших головах, имя ей «Варя!». Время шло, судя по оживлению, которое начало происходить в больнице, наступало утро. Отчаяние и боль сменила усталость, ее муж даже немножко задремал, я же продолжал сидеть неподвижно, словно статуя, и твердить про себя Иисусову молитву, вместе с Богородичным правилом. Но силы покидали меня, наступал переломный период, когда утро меняет ночь, в это время сложнее всего переносить бессонную ночь. Иногда я вспоминал все, что у меня было связано с Варей. Всю ее, каждую частичку ее тела, каждое движение ее руки, каждый замеченный взгляд, каждое мгновение, проведенное возле нее. И я чувствовал себя почти счастливым человеком, потому что знал, что она так близко ко мне теперь, лежит вот за этой дверью, ее дыхание наполняет холодную и неуютную больничную палату жизнью, что, возможно, когда мне разрешать ее увидеть, я смогу еще раз, в последний раз, прикоснуться к ее руке, сжать ее в своих ладонях, и может быть поцеловать на прощанье. Что я, грешный, мог еще больше желать?
Наступило утро. Мимо нас проходили врачи, ковыляли больные, поднялась суматоха, муж проснулся и, как любой немного поспавший человек, проснулся в хорошем расположении, но, увидев меня перед глазами, озлобился и сник. Потом посмотрел на часы и позвонил по мобильному телефону:
— Аня, ну как Саша, у меня пока ничего не известно, да, жива, все хорошо, только без сознания, да, поговорю с ней и приеду домой.
Он еще что-то рассказывал, пока не увидел доктора, который вчера разговаривал с нами. Мы оба встали и приветствовали его.
— Как вы еще здесь, молодые люди, — удивленно сказал доктор, — ладно, сейчас я ее осмотрю.
Он вошел в операционную и заговорил с медсестрой. Мы замерли в ожидании, через 15 минут он вышел и сказал, что все хорошо, даже лучше чем предполагалось, и что мы можем зайти к ней ненадолго, но она все еще без сознания. Муж первый вошел в операционную и пробыл там минут двадцать, когда он вышел, я сидел неподвижно, мысли войти у меня не было. Он немного подождал, видимо убедившись, что я не собираюсь сделать то же что и он, развернулся и исчез в длинном коридоре.
Итак, я остался один, не надеясь увидеть ее, но уходить мне совсем не хотелось, и я ждал. Вышла медсестра и спросила меня, чего я жду, я ответил: «не знаю», она посмотрела на меня, как на чудака и снова вошла в операционную. Потом я услышал, как из этой комнаты, в которой лежала Варя, стали что-то вывозить на носилках. Я встрепенулся, встал и увидел, как ее, безжизненную, бледную, худую, одетую во все белое, с закрытыми глазами повезли в палату. Сердце мое сжалось от любви и горечи, она лежала такая беспомощная, такая тихая, словно ангел.
Я последовал за носилками, которые везла медсестра и женщина-врач, не отставая и не отрывая от нее своих воспаленных глаз. Пока мы шли, я проникал всем сердцем своим в нее, так что чувствовал, как кровь бежит по ее венам, и мне казалось, что больше всего ей не хватает любви, живой любви, которой каждая душа живится, и что если дать ей эту любовь, как живую воду, она очнется. Я даже представил, как слегка выдыхаю этот огонь, который пылает в моей груди, и отдаю ей. И мне показалось, что веки у Вари дрогнули, как будто она почувствовала это, но, присмотревшись, я увидел, что ничего не изменилось. «Наверно, показалось» — подумал я. Потом мы зашли в большой лифт, я стоял так близко от нее, что мог потрогать ее руку. Я собрался духом и слегка прикоснуться к ней кончиком пальцев, и, почувствовав ее холод, испугался, усомнившись, жива ли она? Но тут я заметил, что рука, к которой я прикоснулся, слегка дрогнула, словно откликнулась на мои мысли. Я смотрел на нее, вглядываясь в каждую черточку ее бледного лица, и не мог понять, какая неведомая сила, могучая, необъяснимая, страшная влечет меня к ней, так неестественно сильно, что отойди я от нее, и меня еще сильнее начнет притягивать обратно. Мы прошли еще по одному коридору, и меня разлучили с Варей, закрыв дверь палаты почти перед носом. Но мне достаточно было впечатлений, чтобы обдумывать их еще полдня. И я, успокоенный тем, что увидел ее, стал смотреть в окно.
А за окном, оказывается, продолжается жизнь, независимо от того, жива моя Варя или нет. Куда-то спешат озабоченные женщины с сумками, мужчины с портфелями, едут машины, облака совершают свой плавный бег по небу, иногда перекрывая солнце, легкий ветерок гнет свежую весеннюю траву. Все так, словно ничего не случилось, только я уже совсем другой и вижу все это совсем по другому. Смотрю на мир и как будто вижу его впервые, я так отвык от него за эти сутки, что забыл о его существовании напрочь и если бы сейчас не увидел его прежним, то, наверно, никогда бы и не вспомнил о том, что он был.
День уже близился к своему концу, его сменял вечер, странно, но муж Вари все еще не появлялся. Видимо, он звонил и, узнав, что она еще не пришла в себя, решил не приходить.
Вдруг, когда уже почти стемнело, вышла медсестра и сказала, что Варя очнулась и спрашивает, есть ли кто-нибудь здесь из ее знакомых.
— Вы пойдете к ней? — спросила медсестра.
— Да, конечно, — обрадовался я
Когда я вошел, ее уже переложили на кровать. Я бесшумно подкрался к ней, думая, что она спит, потому что глаза ее были закрыты.
Тут она осеклась и замолчала. Я понял, о чем она хочет спросить.
— Варечка, не беспокойся, твой муж был здесь, он к тебе приходил, — заговорил я, желая поскорее скорее утешить ее, — он просидел всю ночь, он очень устал, он скоро вернется, ему нужно было уйти домой.
По ее глазам я понял, что она хочет узнать, и сказал:
— Не переживай, да, он видел меня, он не обижается, он простил, хотя ему не за что тебя прощать. — Я смотрел на нее и отвечал дальше. — Я тоже не в чем не обижаюсь на тебя, мне не за что тебя прощать, это ты меня прости Христа ради, дорогая, не уберег! — я зажал голову руками, потому что в этот миг она так сильно затрещала, что я чуть не крикнул от боли.
Она испытующе смотрела на меня, беспомощно, даже со страхом, и мне стало неловко под ее пристальным взглядом. Я не мог понять, о чем она думает, а говорить она не могла.
— Не расстраивайся, Варя, я сейчас уйду и больше никогда не потревожу твою жизнь своим появлением, — в ее глазах появилась боль, настолько острая и неожиданная, что она сощурилась, и, помолчав, я продолжал, — теперь я все знаю и не буду настаивать.
Мне самому было больно слышать эти слова, но долг обязывал меня это сказать. Я бы сейчас же встал и ушел, если бы речь шла только о моей боли, но, видя в ее глазах то же, я не мог уйти.
— Варя, но если ты когда-нибудь будешь нуждаться во мне, позови меня, и я приду к тебе, — я посмотрел на ее лицо и по недоумению, которое выразилось на нем, догадался о чем она спрашивает.
— Как позвать? — переспросил я, она опустила глаза в знак подтверждения. — Просто скажи тихо: «Яков, ты нужен мне, приди!» — и я услышу.
Глаза ее слегка улыбнулись, она подумала, что я шучу, но я говорил серьезно. Разве сердце, которое живет ради другого сердца, может не услышать его. Для меня услышать ее на расстоянии было так же очевидно, как слышать слова, которые мы говорим. Я стоял рядом с ней так близко, что эта близость волновала меня — я все еще боялся ее. Она по-прежнему казалась мне непонятным, неземным существом, рядом с которым я удостоился милости постоять. Не знаю, знала ли она о своих ногах, скорее всего нет, но я так не хотел разочаровывать ее этой новостью, что побоялся даже заговорить об этом.
— Как ты себя чувствуешь, все болит? — спросил я.
Она кивнула, и мне стало еще мучительнее от осознания того, что я не могу ничем помочь. Я взял ее безжизненную руку и тихонько сжал своими ладонями.
— Яша, иди, — она это произнесла голосом моей мамы. Она говорила мне те же слова, 20 лет назад, говорила так же, как теперь Варя. Только после этих слов мама ушла навсегда из этого мира, а Варя уйдет из моей жизни. Какое странное совпадение: только мама называла меня Яша, и с тех пор я уже 20 лет ни от кого не слышал это имя. Оно так согрело мне сердце, так растрогало, что я был готов заплакать от какого-то непонятного щемящего чувства родства, появившегося внутри. Я собрался с силами и, взяв себя в руки, спросил.
— Когда мне можно будет еще придти? — я боялся и надеялся услышать хотя бы надежду в ее словах.
— Через три дня, вечером, — тихо прошептала она.
Я коснулся слегка ее руки губами, замерев от блаженства и страха и, постояв немного на пороге, вышел. Она, видимо, боялась, что я встречу ее мужа, и поэтому спешила расстаться со мной. Я был так утомлен и истерзан всем произошедшим, что с большим трудом добрался до дома и, поднявшись на колокольню, упал на кровать и уснул.
Глава 9
Утром я проснулся оттого, что кто-то громко сказал надо мной:
— Ну, появился, наконец! — У двери стоял диакон.
Бледный, осунувшийся, c красными воспаленными глазами, исхудавший, даже ряса на нем висела. Разве человек может измениться так за трое суток? Я не верил своим глазам. Поднимая голову, я ошеломленно посмотрел на него и спросил:
— Кирилл, что с тобой случилось?
— А что случилось? — беззаботно отвечал он, — все хорошо, лучше расскажи, что у тебя случилось.
Но я слишком хорошо узнал диакона за последнее время, чтобы поверить ему. Я догадался, что он все это время, с той минуты, как я ему позвонил, не вставал с колен в своей классной комнате, и разве что сходил в монастыри заказать сорокоусты. Диакон вообще отличался своей страстью к молитвенному подвигу, ну а если что случалось серьезное у кого-нибудь он переживал это горе, как не переживал бы свое собственное.
Я поведал ему все, что знаю и слова врача о чуде и о том, что она больше не сможет ходить. Я рассказал ему все, кроме одного, я не рассказал ему о муже. Я знал, что диакон как ортодоксальный христианин сразу запретит мне ее видеть, но к этому я пока был не готов. Я поблагодарил его за молитвы, если такая благодарность вообще требовалась, и сказал, что в среду пойду к ней в больницу, а сейчас готов приступить к своим привычным обязанностям. Сердце мое все еще болело и стонало от переживаний, тяжелый камень давил мне грудь. Я понимал, что потерял ее и потерял, быть может, навсегда. Мне хотелось скорее забыться в какой-нибудь земной деятельности.
На следующий день, вечером, я сбегал в больницу и, узнав имя ее лечащего врача, решил подождать его после работы и расспросить о ее здоровье. Я прохаживался по больничному саду взад и вперед и думал, что, может, когда-нибудь, когда она сможет встать и сядет на свое кресло, она увидит этот замечательный дубовый сад, несколько унылый, как и все казенные сады, но по-своему очаровательный и свежий. Весна уже была в самом разгаре. Сырая грязная погода сменилась теплыми солнечными днями, которые приобретают особенное очарование, после серых, унылых, скучных весенних дней ранней весны. Воздух был таким свежим и чистым, что хотелось вдыхать его всей грудью до головокружения. Наполнить себя всего его благоуханием и жизнью. Как жаль, что Варя сейчас ничего не знает об этой красоте. Пока я наслаждался благоприятной погодой, подошел врач, седой, сгорбленный, уже повидавший виды и уставший от жизни человек.
Одет он был в старомодное черное пальто и шляпу с полями, времен молодости родителей моих родителей. Лицо его было серьезным, мрачным, утомленным и небритым, но несмотря на это сохраняло природное добродушие и искренность. По его неторопливой походке я понял, что он никуда не спешит, стало быть уделит мне несколько минут. Увидев меня, он оживился и, улыбаясь, произнес:
— А узнаю, узнаю, это вы, тот самый молодой человек, который стоял два дня возле 46 палаты. Очень рад, очень рад, — говорил он протягивая мне руку. — А вы мне сразу понравились и, уж поверьте старику, я людей вижу и никогда в них не ошибаюсь. — Он посмотрел на меня добрыми правдивыми глазами и продолжал. — Итак, зачем вы пришли? А впрочем, я догадался.
Я изложил ему мою просьбу, он поведал мне длинную и подробную повесть о ее здоровье. Мы шли с ним через старую часть города и наслаждались теплым весенним вечером. Оказывается, Владимир Иванович очень любил ходить пешком и делал это каждый день. Тогда я взял себе за правило ежедневно провожать его домой, а он в свою очередь рассказывал мне о Варе очень подробно, припоминая даже то, что ему говорили медсестры. Мы с ним очень сдружились за каких-нибудь пару недель, и он поведал мне историю о своей первой любви.
— Знаешь, Яков, — однажды сказал он, когда мы пересекали большую старую площадь, которая, видимо и навевала ему эти воспоминания, — а я ведь в пору своей юности был в похожем на твое положении, только мне тогда было 15 лет. Я был влюблен в девушку, которую по неизвестным мне причинам положили в больницу на операцию. Мне было так тяжело переносить разлуку ( а до этого мы не расставались), что я каждый день тайком пробирался к ней в палату через подвал. Сначала попадал в вестибюль, ждал, когда охранник отойдет куда-нибудь, и пробегал на лестницу. Там поднимался на второй этаж и проползал под столом у дежурной медсестры, знаете у них столы такие высокие, им дальше собственного носа ничего не видно. И забегал к ней в палату. Она лежала у окна и смотрела на звезды и всякий раз вскрикивала при моем появлении. И мы с ней всю ночь говорили о любви, мечтали о будущем, смотрели на ночной город. А когда приходила дежурная медсестра с осмотром, я прятался под кровать, собирая пыль. Под утро я уходил тем же способом, как и приходил. Бывало, наткнешься на кого-нибудь, и тебя выведут за ухо обратно на улицу. Но, переждав несколько минут, я снова делал попытку проникнуть к ней, разве такой пустяк, как красное опухшее ухо, может помешать встретиться с любимой. — Мы шли не торопясь, как бы прогуливаясь, он размахивая в руке черным кожаным портфелем и говорил вглядываясь куда-то вдаль. — Я до сих пор помню ту боль, которую переживал, когда видел, как она страдает, мне так хотелось ей помочь, но я не знал как. Вот тогда ко мне пришла мысль выучиться на доктора, чтобы спасти ее.
Но однажды, когда она уже шла на поправку, я узнал, что она обручена с каким-то другим человеком. Я помню эту страшную боль, которую испытал при этом известии, и как она была жестока и равнодушна, сказав мне это. Я был убит, подавлен, растерян, жизнь потеряла для меня всякий смысл. Тогда я решил покончить жизнь самоубийством, бросившись с моста. Когда я ехал исполнять задуманное на троллейбусе и бесцельно смотрел в окно, проезжая через старую часть города, я заметил небольшую церквушку и решил зайти туда попрощаться с Богом, так думал я тогда. В церкви оказалось пусто, только один старичок священник стоял у аналоя и что-то бормотал. Заметив меня, он спросил:
— Вы на исповедь?
Исповедь не входила в мои планы, но я подумал, почему бы и нет. Я долго колебался, не решаясь ничего сказать, но потом меня вдруг прорвало, и я все рассказал, обливаясь слезами: и о своей жизни, и о своей любви и о том, и о том, что болело и мучило меня, и о том, что ехал топиться, а сюда вот случайно зашел. Старичок выслушал меня, прочитал разрешительную молитву и дал наставления, которыми я и по сей день пользуюсь, и они меня еще никогда не подводили. Потом я отстоял службу и через три часа вышел из церкви другим человеком, изменившимся до неузнаваемости. На душе было так легко и так радостно, что я бежал вот по этой самой площади и кричал, как сумасшедший: «Господи, как хорошо, что ты есть!» Вот так вот, казалось бы, случай, круто изменил мою жизнь. Только после этого я начал понимать, что в жизни нет ничего случайного. Но в принципе, это такая малость из того, что я вообще потом начал понимать. А девушка эта потом скончалась, и я долго не мог простить врачам, что они не смогли ее уберечь. Я носил эту обиду и боль в своем сердце, пока не поступил в медицинский институт и снова не пришел в эту деревянную церквушку на исповедь. Покаянию, обидам и боли моей не было предела, я так сожалел и так сокрушался о себе, что не стыдясь даже молодого священника, плакал перед ним, как маленький. Тогда, что-то необычайное произошло со мной во второй раз, только сила и размах этого чуда был гораздо больше первого. Вышел я оттуда как из пожара, в котором сгорела вся моя старая ветхая одежда, а новой еще на мне не было. Душа моя была — как белый лист, чиста, как у младенца. С тех пор жизнь многое написала на этом листе, изрядно испачкала его и сильно помяла, но дорогу, которая привела меня к этому состоянию, я уже не забывал никогда. Вот так моя первая любовь и карьеру мою определила, и к Богу меня привела.
Он замолчал и задумался от нахлынувших воспоминаний, потом повернулся ко мне и спросил:
— А вот ты, Яков, наверно, тоже верующий человек. И бородка как у монаха, и в глазах твоих карих какой-то затаенный свет, они словно говорят, я знаю тайну, знаю, но буду молчать, я угадал?
— Да, в том, что я верующий; а насчет тайны, не знаю, может со стороны что-нибудь другое видится. Сами знаете, человек так многогранен и непостижим, что мы сами себя и то недостаточно знаем.
— Что, верно, то верно, — подтвердил он. — Ну, вот мы и пришли. Ладно, не расстраивайся и приходи завтра.
Назавтра я снова приходил, и мы с доктором гуляли каждый день, пока Варя лежала в больнице, а потом остались добрыми друзьями на всю жизнь.
