Плач Надежды Я плачу над тобой, моя Россия, и руки охладелые целую. В любви любой неведомый мессия — любовью злые чары расколдую. Я здесь. Не отойду и не покину бредового, чумного изголовья. Люблю — за дочь, за брата и за сына — безвыходной и каторжной любовью. На все века с тобою, на все муки. Я ничего прекраснее не знаю, чем эти тихо сложенные руки, которые дыханьем согреваю. И пусть безмолвна ты, Святая Мати, пусть без кровинки лик твой белоснежный, я над тобой застыну, как распятье, и буду петь тебе мой плач Надежды. Никто не прикоснется, не обидит. Никто твоей беды не потревожит. И только Бог наш тайный труд увидит, и Он простит. Простит нас и поможет. Всё плачу над тобой, моя Россия, кипящей солью слёз тебя врачую. Любовью безнадежной и всесильной — живой водой омою, расколдую. Ответ Александру Блоку Нет. Мы не скифы с жадными глазами. Не присягали крови и золе. Мы — русый полк, не сохранивший знамя, и трубачей попрятавший в земле. Нет, мы не скифы. Может быть, пространство, родившее нас, вечно нас зовет. Но мы — не бойня, не разврат, не пьянство. Не полчище скотов. Нет, мы — народ. Мы — полк. Рассеянный, растерянный, унылый. Куда идти? Как вновь ее открыть, свою земную, сказочную силу? Как жить? Ведь мы не скифы, чтобы братьев жарить. Нет этой радости у нас в крови. Другая есть: отечество прославить по вере, по согласью, по любви. Хоть издали, но чудо-куполами нас наша Радость Светлая зовет. Не дикостью, не скифскими холмами лицо России миру предстает. Хоть издали, но нераздельно с нами свой Навна полк израненный ведет. Поэт, скажите, что случилось с Вами, что к скифам Вы причислили народ святой? Что отдали могиле языческой прозренья сотни лет? Что с Вами сделали? Ведь Вы же были петь нашу славу призванный поэт. Ведь и для Вас всходила над Непрядвой Пресветлая, что всех сестер светлей? Вам вверенное чудо было рядом, и сами были Вы лицом белей. Нет, мы не скифы. Гулы и разгулы смывает время, следом на песке. Давно Россия Богу присягнула. И чудо — рядом. Но не в кабаке. Мать России Принеси Ей белые ромашки, принеси Ей капельку любви, расскажи, как тяжело и страшно, отвори Ей горести свои! Загляни в глаза Ее живые, плачущие, нежные глаза, положи ромашки полевые, припади, чтоб все Ей рассказать. И откроешь, как Она услышит, что бы ни стряслось — Она поймет. Не бывает разговора тише, не изведал ласковей щедрот. Подойди! Она Себя откроет нежностью, в сияющем тепле. Мать и небеса не успокоят, если чадо страждет на земле. Больше ничего Ей и не надо, это все, чего Ей вечно ждать: чтоб родное и больное чадо обрело в Ней любящую Мать. Принеси Ей белые ромашки и доверь Ей все свои мечты, и вовек уже не будет страшно, раз Всесильной так бесценен ты. Принеси Ей белые ромашки — сколько их по всей Святой Руси! То, чего милее нет и краше, Матери России принеси! Ангел Изумленный и строгий он восстал на пороге. На каменьях у скал грохотал — вопрошал: «Что вы ищете спрятанным среди мертвых — Распятого? Иисус — Сын Небес и во славе воскрес». Ангел негодовал, молний блеск расточал. Мироносицы пали, камни миро впитали. Как старались, по правилам, да душа всех оставила. «Миро — мертвым. А Богу роз и лавров дорогу. Вы над каплей дрожите, от сокровищ бежите. Зря бальзам собирали, людям тлен и печали». Ангел крылья расправил, грозно Бога восславил. Так впервые узнали, Кто — Кого потеряли Королевская охота Элиза и братья Я так спешу, и я кругом одна, и никому не в силах объяснить, что выстрадать за братьев я должна, пока прядется тоненькая нить. Меня давно колдуньей нарекли, пустили мое имя по рукам, а вот уже на площадь повели ко всем кострам. Не слышу и не вижу — так спешу, ведь только мне открыто их спасти. Я строчки, руки жгущие, вяжу, а ты меня, Любовь, перекрести! А ты меня, Любовь, опять утешь, потоки горьких слез останови. Вы не отнимете моих надежд, моей Любви. Одна, одна! Далече мой Король. Он скачет по горам и в рог трубит. Крапиву мну, превозмогая боль, а стая лебедей кружит. О, мои братья, мальчики мои! Сестра и мать, о как же я спешу, пока меня толкают колеи, пока по краю бездны прохожу. Мне не дано предать и отступить. Нет права ни на страх, ни на побег. Не может оборваться эта нить, и поднят горн для сказочных побед. Я этот ужас победить должна, спасительную нить не потерять. И раз уж так любить осуждена, то дайте мне до чуда дострадать! Два дождя
Памяти Марии Кортес
Маленькая сказка, написанная под дождем
на ночных улицах Балтимора. Я утром принесла тебе цветы, чтоб вечером нас снова разлучили, чтоб так смиренно посмотрела ты, хоть и опять к нам так жестоки были. Как больно, выезжая наугад, сквозь слезные потоки пробираться, и с этим миром хоть какой-то лад беспомощно найти пытаться. Раз «Гей» закрыта, повернем на «Холлидэй», на красном тормознем на «Балтиморе», все за улыбкой спрячем от людей и только Богу скажем наше горе. Он так велик, и Он одно велит — не превращать трагедии в случайность. И потому над городом парит неоновых дождей необычайность. А дождь иной покорно отворил все шлюзы в поднебесные запруды и дробно откровенье повторил, что миром правит неизменность чуда. Отсюда поворот. А вот и «Шарп». Пересекаем «Пратт» — и на хайвее, И ослепит созвездье встречных фар, и боль ослабит на одно мгновенье. И как пыльца немеркнущих орбит, и как знаменье вечного привета — прохладно капля на щеке дрожит в сплошном огне неонового света. Я утром принесу ее тебе! О, доживи до утра безрассудно, ведь так же, как в моей, в твоей судьбе всем управляет неизменность чуда. Окончание «Тайны Туринской плащаницы», эссе | 
