|
Плач Надежды
Я плачу над тобой, моя Россия,
и руки охладелые целую.
В любви любой неведомый мессия —
любовью злые чары расколдую.
Я здесь. Не отойду и не покину
бредового, чумного изголовья.
Люблю — за дочь, за брата и за сына —
безвыходной и каторжной любовью.
На все века с тобою, на все муки.
Я ничего прекраснее не знаю,
чем эти тихо сложенные руки,
которые дыханьем согреваю.
И пусть безмолвна ты, Святая Мати,
пусть без кровинки лик твой белоснежный,
я над тобой застыну, как распятье,
и буду петь тебе мой плач Надежды.
Никто не прикоснется, не обидит.
Никто твоей беды не потревожит.
И только Бог наш тайный труд увидит,
и Он простит. Простит нас и поможет.
Всё плачу над тобой, моя Россия,
кипящей солью слёз тебя врачую.
Любовью безнадежной и всесильной —
живой водой омою, расколдую.
Ответ Александру Блоку
Нет. Мы не скифы с жадными глазами.
Не присягали крови и золе.
Мы — русый полк, не сохранивший знамя,
и трубачей попрятавший в земле.
Нет, мы не скифы. Может быть, пространство,
родившее нас, вечно нас зовет.
Но мы — не бойня, не разврат, не пьянство.
Не полчище скотов. Нет, мы — народ.
Мы — полк. Рассеянный, растерянный, унылый.
Куда идти? Как вновь ее открыть,
свою земную, сказочную силу?
Как жить?
Ведь мы не скифы, чтобы братьев жарить.
Нет этой радости у нас в крови.
Другая есть: отечество прославить
по вере, по согласью, по любви.
Хоть издали, но чудо-куполами
нас наша Радость Светлая зовет.
Не дикостью, не скифскими холмами
лицо России миру предстает.
Хоть издали, но нераздельно с нами
свой Навна полк израненный ведет.
Поэт, скажите, что случилось с Вами,
что к скифам Вы причислили народ
святой? Что отдали могиле
языческой прозренья сотни лет?
Что с Вами сделали? Ведь Вы же были
петь нашу славу призванный поэт.
Ведь и для Вас всходила над Непрядвой
Пресветлая, что всех сестер светлей?
Вам вверенное чудо было рядом,
и сами были Вы лицом белей.
Нет, мы не скифы. Гулы и разгулы
смывает время, следом на песке.
Давно Россия Богу присягнула.
И чудо — рядом. Но не в кабаке.
Мать России
Принеси Ей белые ромашки,
принеси Ей капельку любви,
расскажи, как тяжело и страшно,
отвори Ей горести свои!
Загляни в глаза Ее живые,
плачущие, нежные глаза,
положи ромашки полевые,
припади, чтоб все Ей рассказать.
И откроешь, как Она услышит,
что бы ни стряслось — Она поймет.
Не бывает разговора тише,
не изведал ласковей щедрот.
Подойди! Она Себя откроет
нежностью, в сияющем тепле.
Мать и небеса не успокоят,
если чадо страждет на земле.
Больше ничего Ей и не надо,
это все, чего Ей вечно ждать:
чтоб родное и больное чадо
обрело в Ней любящую Мать.
Принеси Ей белые ромашки
и доверь Ей все свои мечты,
и вовек уже не будет страшно,
раз Всесильной так бесценен ты.
Принеси Ей белые ромашки —
сколько их по всей Святой Руси!
То, чего милее нет и краше,
Матери России принеси! Ангел
Изумленный и строгий
он восстал на пороге.
На каменьях у скал
грохотал — вопрошал:
«Что вы ищете спрятанным
среди мертвых — Распятого?
Иисус — Сын Небес
и во славе воскрес».
Ангел негодовал,
молний блеск расточал.
Мироносицы пали,
камни миро впитали. Как старались, по правилам,
да душа всех оставила.
«Миро — мертвым. А Богу
роз и лавров дорогу.
Вы над каплей дрожите,
от сокровищ бежите.
Зря бальзам собирали,
людям тлен и печали».
Ангел крылья расправил,
грозно Бога восславил.
Так впервые узнали,
Кто — Кого потеряли
Королевская охота
Элиза и братья
Я так спешу, и я кругом одна,
и никому не в силах объяснить,
что выстрадать за братьев я должна,
пока прядется тоненькая нить.
Меня давно колдуньей нарекли,
пустили мое имя по рукам,
а вот уже на площадь повели
ко всем кострам.
Не слышу и не вижу — так спешу,
ведь только мне открыто их спасти.
Я строчки, руки жгущие, вяжу,
а ты меня, Любовь, перекрести!
А ты меня, Любовь, опять утешь,
потоки горьких слез останови.
Вы не отнимете моих надежд,
моей Любви.
Одна, одна! Далече мой Король.
Он скачет по горам и в рог трубит.
Крапиву мну, превозмогая боль,
а стая лебедей кружит.
О, мои братья, мальчики мои!
Сестра и мать, о как же я спешу,
пока меня толкают колеи,
пока по краю бездны прохожу.
Мне не дано предать и отступить.
Нет права ни на страх, ни на побег.
Не может оборваться эта нить,
и поднят горн для сказочных побед.
Я этот ужас победить должна,
спасительную нить не потерять.
И раз уж так любить осуждена,
то дайте мне до чуда дострадать! Два дождя
Памяти Марии Кортес
Маленькая сказка, написанная под дождем
на ночных улицах Балтимора.
Я утром принесла тебе цветы,
чтоб вечером нас снова разлучили,
чтоб так смиренно посмотрела ты,
хоть и опять к нам так жестоки были.
Как больно, выезжая наугад,
сквозь слезные потоки пробираться,
и с этим миром хоть какой-то лад
беспомощно найти пытаться.
Раз «Гей» закрыта, повернем на «Холлидэй»,
на красном тормознем на «Балтиморе»,
все за улыбкой спрячем от людей
и только Богу скажем наше горе. Он так велик, и Он одно велит —
не превращать трагедии в случайность.
И потому над городом парит
неоновых дождей необычайность.
А дождь иной покорно отворил
все шлюзы в поднебесные запруды
и дробно откровенье повторил,
что миром правит неизменность чуда.
Отсюда поворот. А вот и «Шарп».
Пересекаем «Пратт» — и на хайвее,
И ослепит созвездье встречных фар,
и боль ослабит на одно мгновенье. И как пыльца немеркнущих орбит,
и как знаменье вечного привета —
прохладно капля на щеке дрожит
в сплошном огне неонового света.
Я утром принесу ее тебе!
О, доживи до утра безрассудно,
ведь так же, как в моей, в твоей судьбе
всем управляет неизменность чуда.
Окончание
«Тайны Туринской плащаницы», эссе | 
