Rating All.BY

ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Путеводитель по Библии

Каталог Христианских Ресурсов «Светильник»

Христианские ресурсы Путеводитель по Библии
ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - logoSlovo.RU
Каталог христианских сайтов Для ТЕБЯ

Борис ДРЕЙДИНК


ТАИНСТВО ПРИЧАСТИЯ

(Das heilige Sakrament)

Рассказ

Иллюстрации Елены Игнатенко.
Увеличьте изображения, щелкнув на них.

С самого начала воскресный день не задался.

Ни вид новой спортивной куртки, ни любимые тёплые гренки на завтрак, не могли исправить неясной, но ощутимой неправильности наступившего дня.

Вспомнилось, как вчера долго не мог заснуть. Старший брат, вместо того, чтобы играть, начал бегать по комнатам и тихо шептать обидные слова. Раньше он тоже не отличался спокойным поведением, но вчера... Жалко, что папа уехал, а то задал бы ему встряску.

Брат был выдумщик. Эти выдумки были направлены на конструирование различных устройств, которые применялись против младшего брата. Открывающиеся двери, таили за собой массу опасностей. Например, последнее изобретение заставляло скользить ноги, после того, как они попадали в петлю. Правда что-то в этом хитроумном устройстве не сработало, и нога проехала лишь на пару сантиметров. Хотя и этого было достаточно, для того чтобы мальчик от неожиданности сел и расплакался. Больно не было.

Было обидно.

Брат стоял над ним и смеющимся голосом, в красках рассказывал маме, что он не виноват. Что это младший не так сделал — зашёл не вовремя в комнату, когда устройство ещё не было готово. Вот если б минут через пять, тогда всё бы произошло по задумке и очень смешно. И вообще — он старается всегда придумывать новые и интересные игры, а его брату это почему-то не нравится. Вот почему так? Почему ему, старшему брату, так не повезло с младшим?

Мальчик не знал ответа на этот вопрос. Но ему было грустно. Он любил старшего, всегда хотел быть с ним вместе, и принимать участие во всех его разнообразных экспериментах. И, несмотря на козни, был совершенно согласен с папой, который частенько говаривал: «Брату — прямая дорога в Технический Университет. Из него может получиться хороший, и даже, — тут папа поднимал вверх палец, — и даже талантливый механик, вот!»

Потом следовала пауза, во время которой, папа вспоминал, что в семье есть ещё один, возможный, будущий гений. Лихорадочно вращая глазами, он тут же, смущаясь, добавлял — «Но не только! Вот, тоже растёт наша гордость. Тоже будущий... будущий...» — Тут возникала заминка. Он подыскивал нужные слова, но они никак не приходили на ум, и потому папа крепко прижимал к себе младшего сына и говорил уже более тихим, и оттого — ласковым голосом. — «А тебя, мой малыш, вот увидишь, тебя — все любить будут. Вот увидишь. Поверь мне на слово. Я это знаю».

Папе он верил. И брату. Но маме больше всех.

Вечерами, мама часто вспоминала разные истории из ушедшей молодости. О том, что их семья имеет старые, итальянские корни. О том, что её бабушка была очень набожной женщиной. Рано овдовев, бабушка хотела уйти в монахини, но у неё была встреча с Папой Римским, который отсоветовал ей это. И бабушка закончила жизнь простой мирянкой, регулярно посещавшей ближайшую церковь. Но зато дома...

Мама рассказывала, что дома бабушка установила суровые законы, похожие на те, что царят в монастырях. Молитвы, частые посты, строгий образ жизни. Маме часто приходилось преодолевать эти правила, чтобы хоть немного наслаждаться маленькими житейскими радостями. Мама не забывала упоминать об этих порядках, особенно в тех случаях, когда братья хотели пойти в кино, или в «Макдональдс». Нет, мама не запрещала, она грустно смотрела на малышей, вздыхала несколько раз и торжественным голосом, будто благословляла, разрешала им небольшие прогулки.

В доме было всегда тихо и спокойно. Если бы не старший брат. Он никогда не упускал случая подшутить над младшим. Строил эти неожиданные, и оттого — неприятные ловушки, от которых не было больно, но всегда хотелось плакать. А как раз — плакать было и нельзя. Ни мама, ни папа не выносили ничьих слёз. Они считали, что их дом — самый лучший. Мальчик был совершенно с ними согласен, но... Как же плохо быть самым младшим. Да ещё лишённым возможности пожаловаться. Нет, нет — пожаловаться тоже можно было, никто прямо не запрещал высказывания своих обид, но никто и не утешал, не уговаривал. Родители повторяли всегда одно и то же: «Идите в детскую и разберитесь сами. Ах, да — и не забудьте помолиться. Перед сном».

Легко говорить — разберитесь. А брат, даже когда мирился, всегда усмехался своей хитрой улыбкой. Ему что, он уже большой.

Эти четыре года, что были разницей в возрасте, казалось, разделяли их широкой рекой, в которой всё время плавал лёд. Перейти её можно было, но если поскользнешься — пощады не жди. Захлестнёт холодная вода беспощадного смеха. И отогреться можно только в своей кровати. Под своим одеялом. Вместе с плюшевым зайцем.

Нет, понятно, конечно, в восемь лет, учась уже во втором классе, нужно быть мужественным но... но...

Ну, вот, например, вчера, субботним вечером, перед сном, брат, вдруг, начал низким голосом рассказывать, истории о каком-то чёрном волосатом священнике, который придёт завтра в церковь. Но ведь это всё глупости и неправда — никакой чёрный волосатый священник завтра придти не сможет. Завтра — воскресенье, и службу как всегда будет служить их старый, знакомый пастор. Да и что такое — «чёрный священник»? В чёрной одежде? Это же тогда — монах. А монахи у них не служат мессы. Нет, чёрных священников вообще не бывает. А я знаю то, что не знает мама — вовсе брат и не болен. А только притворяется.

Мама уже несколько дней кашляет, и у неё — насморк. И всем известно, что простудой можно заразиться. Папа тоже заразился, но в командировку всё-таки уехал. А старший брат просто решил побыть один в детской комнате, и наверняка что-то опять затеять. Вчера он, вдруг, начал кашлять и сопеть. Мама, конечно, заметила и постановила, что завтра, в воскресенье, в церковь никто не пойдёт. Кроме...

Ага, болеет брат, как же... Вон как развеселился перед сном. Чёрного священника придумал.

— Ну не бывает же чёрных волосатых священников, не-бы-ва-ет! Дай мне поспать.

Брат тихо захихикал, даже заскулил под одеялом:

— Ладно, — думай, как хочешь, может и не бывает. А ты знаешь, что тот, кто в нашу церковь один пойдёт, тот...

— Что тот? Нет, замолчи, ты всё врёшь. Мама говорит, наша церковь — самая лучшая. Там самый лучший пастор, к нему даже из других церквей приходят на исповедь. Он добрый.

— Я и не спорю? Добрый, конечно добрый. Если он только будет завтра. Все кругом болеют — эпидемия. И пастор, может, тоже болеет. Поэтому завтра будет — другой. Чёрный...

— Врёшь, всё врёшь. Даже, если другой, ну и что? Ты что думаешь, что священниками просто так становятся? Они учатся. Их в школах для священников специально проверяют.

— Это в центральных католических школах — там проверяют. А этот — он в простой учился. А там никаких проверок нет. Кто хочет, тот и будет священником.

— Да-да. Рассказывай. Это всё неправда. Вот тебя, например, туда не возьмут.

— Меня не возьмут? Да ты... Да я... У тебя даже не было ещё первого причастия. Ты не можешь облатки (*) принимать, а ещё будешь мне возражать?

— Ну и что? Зато я не вру, и никого не обманываю.

— О! А я, значит, кого-то обманываю?

— Я знаю, что ты совсем не болеешь. Ты просто что-то задумал, чтобы меня снова напугать, вот!

Брат часто засопел — то ли от негодования, а то ли от сдерживаемого смеха:

— Я... Ты... А знаешь, что? О! Ты просто ещё не знаешь. Раз я видел... Честно-честно. Я видел, как один ребёнок... Он такой же, как ты, во втором классе, — он подошёл к священнику, и когда тот должен был перекрестить его...

— Неправда, не хочу ничего слышать, уже всё неправда. Когда это священник перекрестить должен, когда? На мессе всё распланировано, по правилам, там никто не крестит, только если это обряд крещения, вот!

— Ты совсем глупый. Когда взрослые подходят к священнику за причастием, он им даёт облатку, правильно? А детям? Детям, маленьким пупсикам, как ты, которые ещё не принимали первое причастие — вот им — он что делает? Тоже, что ли, облатку суёт?

— Нет, крестит лоб и всё.

— Да, а как он крестит лоб им?

— Пальцем. Вот этим пальцем. Большим.

— Правильно. А как он это делает? Он ведь протягивает руку, к твоему лбу и...

— И что? — почему-то испугавшись, спросил малыш. В детской комнате уже давно было темно. Брат сейчас говорил низким и глубоким голосом:

— А то...

— Что — то?

— Да то, что один раз я видел, как один ребёнок подошёл к священнику, чтобы тот его вот так, как в причастии, перекрестил — ну, одним пальцем...

-... Ну, давай, не тяни, рассказывай уже, ну!

— Вот тебе и «ну». Он медленно подошёл к священнику, чтобы тот его перекрестил...

— Я сейчас как закричу. И мама, и папа потом тебя отругают. И пойду в другую комнату спать. Вот так, понял? Говори...

— А я что? Не я же это делал.

— Что делал? — мальчик готов был вот-вот заплакать. Как же это плохо быть самым младшим. С папой старший брат так бы не разговаривал.

— Ну, это... Священник протянул руку... И застыл.

— Как — застыл?

— Застыл. Он о чём-то думал.

— О чём? — шёпотом спросил измученный младший брат.

— Не знаааю, — протянул старший брат медленно и нараспев. — Не знаю я. Но долго так стоял, раскачивался и о чём-то думал. Стоял так. И думал

Тут младший не выдержал. Слёзы брызнули из глаз. Он всхлипывал, и сжимал зубы, чтобы не было слышно его плача.

Старший брат вскочил со своей кровати, подошёл к нему.

— Ну ладно, ну будет тебе. Я же пошутил. Ну, ты что. Не надо.

— Я когда-нибудь... тоже, — сквозь всхлипывания слышалось неясное бормотание. — Я тоже... когда... ты...

— Ну, всё, будет тебе, будет. А то мама услышит, знаешь, как разругается.

— Только ты больше не говори глупостей, ладно? — Мальчик уже вытирал слёзы.

— Да не буду я говорить больше ничего. Хоть ты меня зарежь. Не буду и всё тут.

В детской комнате стало совсем темно. Были слышны лишь приглушённые звуки — ещё не остановившегося всхлипывания малыша, и тяжёлого, успокаивающегося дыхания брата.

— А ты, ты чего там так дышишь?

— Ничего, я так. — Брат закашлялся. — Так просто.

Они помолчали.

— Вот ты мне не веришь, а напрасно.

— М-м. Хватит уже, хватит.

— Да погоди, ты не понял. Я просто дорасскажу тебе, что там было потом. Ничего такого страшного, а тебе пригодится.

— Ну, хорошо, давай, но если ты глупости опять начнёшь говорить, я маме скажу.

— Нет, что ты. Так вот. Когда священник протянул руку, чтобы окрестить этого ребёнка, он... — Брат, на пару секунд замолчал, а потом громко, чуть не рявкнул, — кааак щёлкнет его по лбу! — загоготал старший громко.

— Мама! — позвал мальчик. — Мама!

В комнату вошла мама. В руке она держала переносную телефонную трубку. Её лицо было очень, ну просто очень недовольное.

— Если вы не прекратите сейчас же свои хулиганские игры, я всё расскажу папе. И завтра вы не пойдёте ни-ку-да! Это понятно?

— Мама, мама, он мне глупости говорит.

— А ты его не слушай и всё. А ты... Если ещё раз на тебя пожалуются — всё, больше — никаких игр. Месяц — никто тебе никаких игр покупать не будет. Ясно? Я спрашиваю — ясно?

— Ясно, — ответили братья почти одновременно. Было ясно, что от мамы ничего не добьёшься. Ей сейчас не до них. Но как тогда спастись от издевательского тона старшего, от глупых шуток и насмешек? Как?

Но, то ли на брата произвела впечатление угроза матери, то ли он устал уже от всех розыгрышей, а то ли и пожалел своего младшего друга, а насмешки тут же прекратились. И то сказать, ведь, в сущности, мы любим тех, над кем подшучиваем. Ведь, в сущности, — а над кем ещё-то можно красиво и смешно разыграть какую-нибудь нехитрую сценку? А потом, и вместе с ним, утерев его слёзы, вместе с ним и посмеяться, обнявшись и вспоминая — как интересно это было.

Ну, да уж так наш мир устроен. Так уж в нём повелось. И ничего тут не поделаешь. Как говорится — «на всяку шутку — не набросишь обиду жутку».

Так и здесь, в детской комнате, среди игрушек и тетрадок — вряд ли можно усмотреть настоящую вражду, или злость. Так, — пошумели, пошутили — и на боковую.

Спите мальчишки. Завтра новый день. Этот день может пойти по разным дорогам. Ну, значит, так тому и положено быть. А пока — мир спит, и никто, толком, ничего знать ещё не может. Всё, что могли, мы, спящие, уже подготовили. Осталось этому подготовленному только случиться.

Но всё будет в порядке. Всё будет хорошо.

Ну, а как по-другому?

 

* * *

Утром, сразу после завтрака, мальчик спустился в подвал, чтобы накачать колёса велосипеда. Велосипед был не новый. Местами покарябанный, с выпавшими из гнёзд тросиками переключения передач, облупленной краской, — он, тем не менее, представлял собой довольно крепкую конструкцию, и был готов ещё какое-то время послужить своему хозяину. Хозяин же, и совсем не обращал внимания на эти мелочи. Потрогал колёса, шины были твёрдые.

— Иди домой, поешь перед дорогой, — услышал он голос матери.

— Нет, спасибо, мама, я уже не успею. И вообще, я сыт, — ответил он снизу. Очень, очень не хотелось встречаться сейчас ни с кем.

Всю ночь снилось, как пастор даёт облатку старшему брату и, когда настаёт очередь младшего, то подходит он ближе к пастору... Ближе, ещё ближе... Вот уже совсем близко. Пастор высокий, в чёрной рясе, смотрит прямо в глаза. Потом его рука... Покрытая длинными чёрными волосами, рука его, медленно тянется к лицу, и, застыв на мгновение, вдруг, хватает за нос. И держит так. У мальчика холодеют руки, он не может поднять их и перекреститься, он только мычит, но священник ничего не слышит, хотя и отпускает его нос. Теперь он улыбается и вместо креста, который должен нарисовать на лбу ребёнка, он без размаха, но сильно, — щёлкает его прямо в лоб, вот, так!

Мальчишка даже почувствовал щелчок во сне. Даже, наверное, руку вскинул, чтоб защитится. Потому что утром, сразу после пробуждения, он ощутил, что правая рука занемела и слегка побаливает.

Но самое интересное и печальное в этих страхах, было другое. Утром, разглядывая себя в зеркало ванной комнаты, он обнаружил, что на лбу, в самой середине, образовалось красное пятнышко. Розовое, небольшое, но явственно видимое и заметное в зеркале. Не может же сон оставлять такие следы.

Нет. Я скажу, скажу маме и папе — я хоть что... Самый первый буду уроки делать. В футбол целый месяц играть не буду, конфеты перестану просить, даже велосипед пусть продадут — пешком буду ходить, но только уберите меня от старшего брата. Не могу я с ним больше в одной комнате. Он теперь даже снами моими управляет. А теперь я боюсь не только с ним, а вообще — засыпать. Ну, уберииитее! Пожалуйста! Так скажу я им. — Думал расстроенный мальчик. Потому и не хотел подниматься наверх, к завтраку.

— Мама, до причастия, час нельзя есть и пить.

— Глупенький, это только маленьким детям-бэбичкам нельзя, или тем, кто болеет. Тебе можно. И даже — нужно! А то ты педали крутить будешь медленно. Ты кстати, знаешь, как ехать? Ведь один будешь. Может лучше на автобусе?

— Нет, я так, как всегда, на велике. Не волнуйся, всё будет в порядке. Мам, а сегодня простой день?

— Что значит — простой?

— Ну, не праздник?

— Нет. По крайней мере, я не помню, чтобы сегодня был праздник.

— Мам.

— Что?

— А можно мне в другую церковь?

— Что? Почему?

— Понимаешь, сегодня такой день... Вернее, мне сегодня сон приснился, понимаешь.

— Он думает, что ему священник щелчок по носу даст. Вот! — раздался из глубины квартиры смех брата.

— Ничего я такого не думаю. Я не верю ничему, что ты мне скажешь. Никогда не поверю. Понял. И расскажу всем, как ты...

— Ну ладно, ладно... — резко оборвал брат. — Я могу ведь и с тобой поехать и по дороге всё дорассказать.

— Хватит, хватит, хватит вам между собой ругаться. Как волки. И без разговоров. Ты один едешь в нашу, католическую церковь, ту, что у вокзала. Точка. А ты, — мама обернулась к старшему, — а тебе, уже давно пора не подшучивать над младшим, а играть с ним, защищать его и пытаться научить чему-нибудь, что сам хорошо знаешь.

— А я и учу его тому, что сам знаю, — ухмыльнулся старший брат.

— Я вижу, как ты учишь. Послушай, сегодня вечером я хочу с вами серьёзно говорить. Не забудьте — вечером, понятно?

Да понятно, понятно. Опять вечер пропал. Будет длинный тоскливый разговор с упоминанием Бога, молитв, девы Марии и нашей прабабушки с итальянскими корнями, которые и сделали нашу семью, во-первых — католической, во-вторых — дружной, и в третьих — тёплой и самой лучшей. Ну да, скептически усмехнулся мальчик, — как же — самой-самой. Вот хорошо, что я один поеду. Без брата.

— Пока! Всем пока! Я поехал.

— Через дорогу осторожней, — крикнула напоследок мама. Но он её не слышал, потому что сразу рванул с места.

«Уехал. Какой уже взрослый!» — подумала мама. И перекрестилась.

..........................................................................

 1    2    3

Страницы Б.Дрейдинка на Первом сайте

Самая актуальная информация входная дверь челябинск у нас на сайте.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com