10 9 8 7 6 5 4 3 2 Сушь Без мала сорок дней Стояла сушь, И было меж людей Смятенье душ. О Солнце, знак подай: За что укор? Погибнет урожай, Настанет мор. И вышел человек, Космат, высок, И вышел человек, За Солнце рёк. Глаза — черны угли, Но в них пожар И Солнцу принесли Желанный дар. Под зоревым лучом Взметнулся нож, И кровь пошла ручьем В сосуд из кож. Косматый человек Восстал высок, Воскликнул человек: Лакай Даждьбог! Прохладу жаждет край И влагу вновь, И прошептал: лакай Сыновью кровь. И тучи и гроза Тотчас пришли, И дождь залил глаза, Глаза-угли. Зарисовка Поют грачи, заняв дупло, А на полях колхозных с рани Трясут мотыгами крестьяне, И на душе светло-светло! Стихи Меня валяли в пуху и в перьях хореи с ямбами, Проткнули душу какой-то толстой научной книжкою, Мне показали, где запятые поставить надо бы, Мне показали, где запятые поставил лишние. Какой-то умник истыкал слоги рукой немытою И убедительно крутил арифмометром, Недосчитался и ушел победителем, Еще заметил: очень плохо срифмовано. Пишу стихи я не по порядку и не по правилам, Пишу ни ручкой ни на бумаге ни даже буквами, Пишу их в вечер гудящей болью, сырыми ранами, Пишу их утром невинным смехом да злыми шутками. Чапаев Я не стал себя сдерживать — Вот уж! — Это вредно для русских нервов, И зашел с гранатой наотмашь В дорогой ресторан "для первых" Где топорщатся хищные уши, Благородятся жидкие лица, Где сложили горой баклуши К ножкам тоненьким светской львицы. И тогда, разговор начиная, Я сказал им: Сидите в Думе. Почему? Потому что Чапаев В нашем городе снова умер. А потом, разгоняя массу Пиджаков, кружевного белья, Я орал: А Чапаев спасся! А Чапаев сегодня — Я! Ночь Я припал к окуляру оконному, Зацепил глазами закат, Я увидеть хочу дракона, Там где небо поранил взгляд. Прилетит и накроет крыльями, Отгоняя ненужный вздор, И осыплется черной пылью На глаза, на дома, на двор. Прилетит — принесет каникулы, Перерыв в суматохе дней, Я однажды его окликну, Он однажды ответит мне. Поездка Мы ехали молча, играла пластинка, Троллейбус на горной дороге трясло, И пел, заикаясь, по-моему Глинка, А может Чайковский. Он пел про весло. Про то, как сжимая в ладонях шершавых, Веслом протыкаешь семнадцатый вал, Дрожал и вибрировал голос картавый, Что он заикался, уже я сказал. Но он заикался от горной дороги, Сбоила пластинка, совсем не певец! Он, судя по голосу, был одноногий, Как прапорщик тот, что солдатам отец. Я сделал потише. Пластинка не смолкла, А стала погромче, как будто в укор. От гневных куплетов полопались стекла, И я догадался — поет-то шофер! Я только с трудом удержался от крика, Ну разве не ужас, когда в Новый Год, Шофер — одноногий, картавый, заика — По горной дороге троллейбус ведет? Нельзя было медлить — шофера я скинул, Я знаю педали, и это спасло, И слышалось долго, как сзади мне в спину, Картавое эхо поет про весло. Черная рука Был вечер, снег, была пурга. Я задремал у камелька, приснилась черная рука, откуда ни возьмись, и ну, скрести, и ну, грести, сграбастает — и не спасти, а пальцев меньше десяти, но более восьми. Нет, не пеняю я судьбе, и это не испуг, но как-то мне не по себе от посторонних рук, а пальцы — пальцы любят счет до кончиков ногтей, я на шести сбиваюсь — черт! — а остальные где? Рука скребет, рука грозит, ползет, елозит, егозит. Такие когти! вдруг вонзит под левое ребро? Но я во сне — куда идти? А вместо сердца нервный тик, и я пишу потомкам стих — как все произошло. Назад! Обратно к камельку! Бегом! На всех двоих! Но чувство локтя на бегу втыкается под дых. В моей измученной душе клопы да пауки, ведь пальцы ползают уже отдельно от руки. Я наяву мечтал не раз, что в самый распоследний час мне руку кто-нибудь подаст и вытащит наверх. Но только не видать пока ни бабы здесь ни мужика, вот — пальцы, вот у них — рука. А где же человек? Предельно обостряю взгляд и напрягаю слух, и на старуху, говорят, полным-полно прорух, следы от пальцев на песке — куда уткнется путь? Но непохоже, что к руке приделан кто-нибудь. Ах, жизнь устроена не так — мы пропадаем за пятак, все ералаш, да кавардак, да местные бои. но закрутив мыслишки в круг, я точно понимаю вдруг чего бояться всяких рук, раз под рукой свои? Стоять! Стоять, а не бежать! Булыжник, прочь с души! Я буду руку эту жать в надежде задушить! И жму. и жму! Бледнеет страх и черная рука. Я просыпаюсь, а в руках какая-то нога! 10 9 8 7 6 5 4 3 2 |
