ИнтерЛит в мире.

ИнтерЛит в Европе


Электронные книги «ИнтерЛита»

Дом Берлиных — литературно-музыкальный салон

Республиканский научно-практический центр «Кардиология»

OZ.by — не только книжный магазин

Юрий БЕЛИКОВ


Об авторе

ИНОМИРЕЦ

Легенды о Влодове

Окончание. Начало

 

..............................................

 

Влодовским лауреатом так и не стал претендовавший на то прозаик Бесилий Бесёнов. Отяжелев от долгого пребывания в ЦДЛ, он столкнулся с Влодовым у гардероба. На Бесилия, превращённого в Бессилие, напяливали чугунную шубу пыхтящие одеватели. Влодов же застегивал невесомую курточку. И вдруг он попал в свинцовый фокус копеечных глазок. Пожёвывая мокрую, надломленную сигарету, Бесёнов процедил: «Пламя!» — и ширкнул вязкими руками. «Дай ему прикурить!» обратился Влодов к своему мускулистому ученику Саше Карпихину. Карпихин, не разжимая кулака, ширкнул зажигалкой. Фху! — задул Бесилий выщелкнутый огонёк и указал на Влодова коротким пальцем: «Ты! Дашь мне прикурить!» Это уже было выше жанра. Перед прозаиком стоял поэт в законе. «Ах ты, графоманская рожа! Обрубок Пруста и Кафки! Я сейчас тебе так прикурю — погашу о зрачок твой свинячий! — рассвирепел Влодов. — Держать его здесь, пока я на такси не уеду!» — приказал он оробевшим дьяволятам Бесёнова и с вулканической бранью вышел на улицу.

Тут ему захотелось пошалить. Должна же быть какая-то разрядка! Влодов созвонился с композитором Бельченко, и они решили написать «Марш советских чекистов». Подправили некий расхожий мажор и пришли не куда-нибудь, а на Лубянку. В приёмной КГБ СССР посетители потребовали, чтобы их принял зам. Андропова по культурно-массовой работе. Вопрос архиважный, можно сказать, профессиональный. При чём здесь Союз композиторов?! На странноватых стукачей дико смотрели, долго перезванивались, наконец, провели в кабинет, где сидел человек в штатском с неприкрытой генеральской осанкой. Влодов положил перед ним текст и сказал: «Сейчас мы исполним». Притопывая в такт ногами, они грянули:

 

Как много в этих далях сердцу близкого!

Спокойно спи Москва моя, пока

На площади железного Дзержинского

Работает полночное ЧК! —

ва-ба, ба-пам!

 

Лицо лубянского Виктюка заиграло пятнами северного сияния. Он занёс над текстом, наверное, выращенный в спецмагазине, огромный красный карандаш-гибрид, готовый поразить цель, как набрякшая ракета. «Первое замечание, — откашлялся Марк Захаров, — мы — не ЧК, а Комитет государственной безопасности. И второе: мы работаем не столь ночью (что это за «полночная ЧК»?) сколь днём!» Влодов: «Ну, это легко исправить!» — «А я вообще сомневаюсь в целесообразности этого, извините, марша, — покачала головой «Татьяна Доронина». — Кто и где будет его маршировать?» Влодов, делая жест в окно: «Ну, например, бывает День чекиста, и, значит, по такому случаю войска КГБ маршируют вокруг памятника Феликсу Эдмундовичу — здесь бы оркестру и встрять!» — «Вы мне тут не режиссируйте, не надо! — замахал руками Олег Ефремов» — Вот поправьте и приносите ещё раз. А мы уж посоветуемся, что с вами делать».

 

Пора было вышивать крест на рисковых розыгрышах и затрапезных потасовках, потому что завербованные ученики падали на колени, как весенние сосульки: «Они стучали на нас кулаками: "Советская власть вам поручает!"» — «Да ничего, — утешал их Влодов, — работайте, если поручили. Я же не шпион».

А сам попытался наверстать проигранные очки, вернуть утраченный миф о поэте. Поехал к Пастернаку на дачу, продиктовал ему приветствие о Влодове и с этим напутствием явился в редакцию «ЛГ». На табличке прочитал: «О. Кунява». На диване, положив лакированные башмаки на валик и распахнув перед собой газету, в чёрном костюме и белой рубашке с галстуком лежал жуткий красавец. «Стихи принес, душка? — не поворачивая головы, спросил он. — Положи на стол. Если москвич — позвони. Если нет, письмом ответим. «Встать, когда с тобой разговаривает Поэт!!!» — взъярился Влодов. «Так бы сразу и сказал, душка», — свернул газету О. Кунява.

Действительно, к тому времени Влодов уже был поэтом, но ещё не был иномирцем. Он писал лирические стихи, как дует ребенок на блюдечко с горячим молоком, обжигаясь и разбрызгивая его по столу. Нужно было молоко остудить и допить до головокружительной золотой каёмочки, кошачьего зрака, когда блюдечко (или летающая тарелочка?) как бы само по себе, едва до него дотронешься, вздрогнет и завертится по сцене стола юбочкой балерины.

 

Влодов шел по шпалам от Павловского Посада к месту своей прописки. На багровом щите луны затихали сумерки. Вдалеке, умолкая, ещё бился в падучей поезд, на который он опоздал. От Посада до Электрогорска — километров пятнадцать. Воздух вдоль насыпи изрезан осокой. В общем, место пропащее, приворотное, гибельное для грибников и потому в народе прозванное Чёрной Падью. Вдруг — что такое? На рельсах — р е б ё н о к. Безмятежный бутуз вдохновенно играл в какую-то только ему ведомую игру. Влодов сбавил шаг и почти остановился. Ребёнок (или не ребёнок? Потом он понял, что это был не ребенок) неуклюже поднялся и, нетвёрдо ступая, покачиваясь из стороны в сторону, как бы хватаясь в воздухе пухлыми ручонками за некие поручни или перильца, двинулся вниз по насыпи в шелестящую осоку. «Куда?!» — протянул было руку Влодов, но в этот момент ребёнок обернулся, очи его блеснули, как два лучевых зеркальца, и Влодов чуть не закричал от болевого света, полоснувшего его по глазам. Он ещё сумел различить серебристый вспых блюдцеобразного тела, взлёт со звуком песчинки, ударяющейся о стекло, и потерял сознание. А когда пришёл в себя...

 

Дух на Руси исподен. Нюхай, да не гнуси. Кутайся, Сын Господен. Холодно, на Руси! Ветра блажная удаль. Гой еси-разъеси! Кутайся, брат-Иуда! — Холодно на Руси! Хутор. Сельмаг. Долина. «Жучка, Полкан, куси!» Кутайся, Магдалина...Холодно на Руси. На большаке пропойца Тычет перстами в степь: «Глянь-ка, святая тройца — Два мужика да стервь!»

 

Утро — солнечным венчиком В дождевом парике — Дева с младенчиком Идёт по реке. По задумке художника — Сквозь радугу лет — Золочёного дождика Серебряный след. Словно трепет бубенчика Под Господней рукой, Лепет младенчика Парит над рекой...

 

Хрупка, пуглива Богородица. А сын шустёр, как ванька-встанька... Но рядом — карлица, уродица, Кормилица, заступа, нянька! Постичь ли?.. Ватки, мази, марлица...Ах, и пелёночка сырая! Но рядом — ведьма, злюка, карлица, Сестра богов, хозяйка рая.

 

Странные слухи о странном после: Хохот и гогот в народе посеяв, Едет Спаситель на драном осле, Едет Спаситель спасать фарисеев... Пьяным народом гоним и храним, Ногу поставил в тряпичное стремя... Бог на осле! И, как крылья над ним, Пагубно свищут Пространство и Время!...

 

Бороду рвал Христос В горе своём глубоком: «Встал я, пархатый пёс, Между людьми и Богом! Ханжество соловья Вкралось, вплелось в орешник... К Богу подкрался я, Сластолюбивый грешник. Трижды в ночной насест Стукнет всесильный кочет... Как мне нести свой крест?.. Как Сатана захочет? Мир оплести добром Пагубней нет отравы...» «Смертный!» — прогаркал гром. «Вечный!» — шепнули травы.

Сцепили земные звенья. Глумясь, подвели итоги... В пустынном песке забвенья Христос омывает ноги. Грядущих времён затменья. Грядущих миров разрухи. В пустынном песке забвенья Христос умывает руки.

 

Всё скрестилось — и Спаситель поднял голову, Желчным оком разжигая произвол... Как секирой по расплавленному олову, По глазам первосвященников провёл. «Разве истина в кровавой человечности?! Ха! — явились на позор, как на парад!» И таилось в предвечерней лунной млечности Ухо Богово — округлый аппарат... Покатилась иудейская история Каплей крови по Господнему ребру... И, похожие на пепел крематория, Пейсы старцев трепыхались на ветру.

 

Оторвали от плащаницы, Отодрали кровавый струп, Ходко выкрали из тайницы Исказненный штырями труп. И зарыли в овражный срез, И завыли: «Христос воскрес!» — Дабы Вера сердцам светила И сироты сбивались в круг, Дабы умершие светила Божий свет излучали вдруг. Осязая на горле крест, Вой пиита: «Христос воскрес!»

 

Иуда — горяч и смугл, Шагал из угла в угол, Шагал из угла в угол, Терзал запотелый ус... А мысль долбила по нервам: «Суметь бы предать первым! Успеть бы предать первым!! — Пока не предал Исус...»

 

Не спится той осине Средь шелеста и гуда. Всё думает о сыне По имени Иуда. Не он ли шёлна муки, Вдохнув святого чада, — Божественной науки Помеченное чадо?..

 

Иуда взял бездарно — серебром. Сбил цену на предательство людское. И праведный на ним разверзся гром! А взял бы золотом — хоть помер бы в покое.

 

Магдалина — у Христовых ног. От деревьев — тени-исполины. На челе Христа — живой венок, Собранный руками Магдалины. «Милый, мне Иуда надоел! Он похож на сонную тетерю. Как он чавкал, как он грязно ел! Опозорил Тайную Вечерю». Мутно плещет сонная вода. Небеса струятся в никуда. Чу! Иуда — у любимых ног. Над Иудой — лепет Магдалины. Заплетает праздничный венок Из кроваво-жёлтой адалины. «Милый! Мне Учитель надоел! На меня прицыкнул, как кошку... На тебя прикрикнул... Не доел... Уронил священную лепешку...» Сонно плещет мутная река. Небеса струятся и ...века...

 

Когда Христос бежал из были, Забыв котомку у мурла, Блудницу верную избили, И птичка в клетке умерла. Вослед ему неслось из дали: Двоясь в распаренном аду: «Изгнали демона, изгнали! Ату нечистого! Ату!» Но тут же божескую милость Явила дьявольская власть: Звезда судьбы слегка затмилась И новым пламенем зажглась!

 

Вгрызалась в Господа тревога С тупой настырностью крота. И грохнул голос Антибога: «Я ухожу! Открой врата!!» Взрыдали хоры безутешно И над божественной горой Гремело мощно и мятежно: «Врата открой! Врата открой!..»

 

Бог — не милостив. Бог — жесток: «Знайте, хилые, свой шесток!» Дьявол — набожен, Дьявол — тих: «Пойте, милые, Божий стих!» Дьявол жгущие слёзы льет... Тихо плавится Божий лед.

 

Все деревья ометлели — До последнего хруста. Гонят ведьмины метели Запоздалого Христа. Он бредёт по вьюжной кромке, Временной свивая жгут. Нерождённые потомки Бога изгнанного ждут.

 

А если ничего и никого: Ни Господа, ни Дьявола, ни Рока? Всего одна, короткая дорога, Где слёзы ветра брызжут веково...

 

«Нет ли здесь богохульства?!» — пропев эти стихи, воскликнет Смотритель печати. — Надо позвонить Алексию Второму или, на худой конец, Глебу Якунину». Но если бы сей Смотритель позвонил Александру Исаевичу, тот бы ответил строчками своего письма, присланного в Россию ещё в 1982 году:

«Мощь этого поэта в том, что он идёт не от книг, а от самой жизни и, несмотря на якобы вневременные темы, — всегда современен, так как пишет п с и х о л о г и ю землянина, человека, во всей порой несусветной, противоречивости её. А что до поэтической школы, то она у него с в о я, что в литературе большая редкость».

 

«Евангелие от Влодова» — маленький раздел влодовской Библии «Люди и боги», которую он множит всю жизнь. Когда она будет издана, её соединят не клей и скрепки, а магическая цифра — 333 стихотворения. Но это ещё не всё: есть удвоенный шифр — двустишие над каждым стихотворением. 333 двустишия. В сумме с основными стихами они дают звериное число: 666! «Талант по духу — Бог, а гений — сущий Дьявол!» — начертано Юрием Александровичем. «Вот и пусть решают, — усмехается он, — чего во мне больше — божественного или сатанинского».

Известно, как один, втихомолку накачанный булгаковским морфием, партийный чиновник, к коему Влодов заявился в приёмный час, на полном номенклатурном серьёзе оговорился: «Как вы точны, товарищ Воланд!».

Божественное и дьявольское то неимоверно переплетает, то затягивает гордиевым узлом, то, играючи: дай-ка посмотрю?! — меняет нишами его муза. И тогда — «божескую милость являет дьявольская власть». И тогда — «Бог немилостив», а «Дьявол набожен». И тогда — «тихо плавится Божий лед». И над трогательным лепетом младенчика склоняется не Пречистая Дева, а нянька-карлица — истинная хозяйка рая. А Иуда, предав, упреждает возможное предательство Учителя. А ученики, «ходко выкравшие исказненный штырями труп», зарывают его в овраге, чтобы возвестить миру о воскрешении Христа. А Магдалина грешит напропалую то с Иисусом, то с Иудой. Но, Боже правый, может так всё оно и было?! Или могло быть?! Да и в самого Господа недаром «вгрызается тревога», предчувствие опрометчивого шага и вселенской ошибки. Ибо тот, кто взывает: «Открой врата!», знает себе победительскую цену и там, за родовым гнездом становится уже не Дьяволом, не Сатаной, а Антибогом. Влодов как бы приглашает нас огорчиться: значит, и Господь не совсем силён, потому что изгнал, потому что открыл Врата?!

Стихотворения Влодова похожи на спичечные коробки. Такие же компактные, как догорающее столетие, дерзкие, как спички, и запоминающиеся, как спички. Их хорошо держать под рукой или носить в боковом кармане, в отличие, скажем, от «спагетти» Иосифа Бродского, для которых нужны полиэтиленовые пакеты. Утомленному осознанию, отягчённому сердцебиению, отвыкшим подавать отзвук стоящему на паперти звуку, необходим этот песчаный, тускловато-жёлтый фон, эти незнакомые знакомцы — «два мужика да стервь»: только им позволительно омывать почерневшие ноги в усталых песках человеческого «я», а уж как там между ними что решится — на то воля Божья. Божья ли?..

Почему ему любы приглушенные краски, когда рыбы, птицы, звери, да и собственно, люди в первообразе своём, реагируют на всё яркое — от мелькнувшей блесны до сдёрнутой заколки? Потому что жизнь и судьба, искушавшие безднами, приподняли его на такую высоту, что он уже может позволить себе ронять на холст тусклые мазки, как смиренно пойти на Плешку, если какая-нибудь бестолочь или неровня молвит, кидая ему пару зеленых: «Слышь, Юрок, сгоняй за девочками!» Не оттого ли он так гомерически уверен: «С Нобелюгой нам не разминуться: я создан для неё, а она для меня»? «Что это за Нобелюга такая?! Все глаза бы ей выцарапала!» — приплясывает ноготками по столу жена Людка Осокина.

 

 

Статья 5-я.

ШПИОНАЖ В ПОЛЬЗУ

ШВЕДСКОЙ СТЕНКИ

 

— Продолжим нашу беседу. Что за письмо, подследственный, вы передали шведскому королю? И почему — шведскому? Кто вас этому надоумил?

— Ну, во-первых, письмо я передал не королю, а служащим шведского посольства. А во-вторых, надоумил меня этому... пьяный ангел. Еду я ночью в метро. Гляжу: напротив на сиденье — такой потёртый пилигрим, но взгляд пронзительный, млечный. Сначала он на меня всё пытливо посматривал, а потом, выходя, сунул истерзанный журнальчик «Эхо планеты»: «На, дружбан, покумекай, чтоб ехать не скучно...» Раскрываю. Разворот о королевском семействе Карла XVI Густава. Оказывается, вся семья обожает поэзию, пишет верлибры. Приехал я домой и заполночь, таясь от соседей, сочинил на кухоньке краткое, но веское послание Его Величеству: мол, я тоже король в своём дерзком и независимом королевстве — в моей поэзии, которой отдал жизнь...

— Вы просили политического убежища?

— Я просил приютить на шведской земле нищего, но гордого пииту, дать не политическое, а нравственное прибежище ему и его семье.

— Это что-то новое. Вы считаете, что Россия так безнравственна?

— Страна не может быть безнравственной. Страна — понятие сотканное. Если страну ткут только шелкопёры, плащаница разрывается. Вот нелепость (а может, закономерность?): всему порядочному, что есть в моей душе, я обязан воровскому миру. Всему беспорядочному, отвратному, подлому — миру литераторов. Литераторов, ораторов — и далее по алфавиту. Я не хочу больше гоняться с топором за графоманами, которые считают себя поэтами.

— Это, надеюсь, иносказание?

— Никаких иносказаний! Я действительно гонялся за графоманами с топором, когда круг моего общения был достаточно широким. Сейчас он сжался, как шагреневая кожа. Здесь, в России, уже не к кому ходить в гости. Для общения мне нужны короли. Это мой уровень. Пусть хотя бы дочка моя девятилетняя поиграет с инфантами. Недавно Юлечка спросила: «Папа, я ведь стану принцессой?» Но, кажется, я забежал вперед. Письмо к королю я отправил через посольство. Вскоре оттуда позвонили: «Писали королю? Оформляйте документы!» И тут меня осенило: мужик-то в метро был вестником, как и ребёнок на рельсах!

— Вестником — откуда? Из Стокгольма? Не приписывайте земные грехи астральным силам. Нам доподлинно известно, что так называемый вестник (или Весник? Может быть, это был актер Евгений Весник?) передал вам не журнал «Эхо планеты», а... что? Подследственный, с какого времени вы являетесь агентом шведской разведки?

— С тех пор как прочитал пушкинскую «Полтаву» Когда я дошёл до строки: «Ура! Мы ломим, гнутся шведы!...», — я почему-то вскарабкался на шведскую стенку и изрёк: «Гнущиеся — не ломаются!» И стал ждать Нобелевской премии.

— Не ломайтесь, Влодов. Мы прекрасно осведомлены, как вы умеете ёрничать. Но скажите: ведь случай ваш разрекламировали в газетах, российское телевидение расщедрилось на получасовую передачу «Я Вам пишу, Ваше величество», где актёр Рогволд Суховерко читал за кадром ваши стихи, а вы, мастито развалясь в домашнем креслице, витийствовали о бытии и искусствах — так? Неужели, как пишет Тарковский, вам «этого мало»?

— Да, мало.

— Чего же вы хотите?

— Я хочу, чтобы поэты писали письма только поэтам и королям, а короли отвечали только королям и поэтам. Знаете, что мне сказал атташе шведского посольства, господин Дамберг? «Я скромная фигура. Я — простой атташе. А вы — поэт. И вы забудете меня». Это швед говорит неведомому для него российскому поэту!

— И когда же закончится ваше чемоданное настроение?

— Я мог захлопнуть чемодан сразу, как только получил приглашение короля. Мы явились бы с Людкой и Юлей в посольство, бросили бы паспорта на стол (так нам и предлагали) и — дипсамолетом усвистали бы в Стокгольм. Но я задумался: «Сие не красит меня перед Родиной. К чему эти нервические жесты?! Они годятся для других». Поэтому всё идет своим чередом. Шведы — народ основательный. К тому же ещё никто не пробовал вывернуть вековой путь — податься из греков в варяги. Вдобавок — странность: с того самого королевского часа здоровьице моё покатило на спад — какой-то паралич воли и онемение конечностей...

— Вот видите! Значит, ваш вестник — плохой вестник. А Родина для вас целебна. Не уезжайте. А мы вам поможем...

 

* * *

 

«Встать, суд идёт!» — вздрогнет он среди ночи, свернувшись зачерствевшим бубликом на составленных стульях в кабинете Дементьева, где забыта пустая бутылочка с запаянным внутри деревянным крестом. Бутылочка с распитым Иисусом. Взгляд пробежит по взлётной полосе тяжёлого стола редакционных бдений, освещённого по краям, там, где кресла, — соляными столпами люминесцентных классиков; пробежит и оборвётся, потому что отовсюду, с кресла ли, с книжных ли со стеллажей с многолетними подшивками «Юности», двинутся, прижимая к полу, как полупрозрачные бойкие тучи, клейкие фантомы его клиентов, рассольных жителей ЦДЛ, помеченных синяками и ссадинами, и он то ли пробуждаясь, то ли, наоборот, впадая в беспробудность, услышит: «Подсудимый Влодов! Вам предъявляются обвинения по следующим статьям: статья 1-я: «Попытка угона власти на фоне бродяжничества; статья 2-я: «Подделка членских билетов для кукольных литераторов»; статья 3-я: «»Битьё морд и помазание горчицей»; статья 4-я: «Евангелие от Влодова»; статья 5-я: «Шпионаж в пользу шведской стенки»...

«Надо будить Юрия Александровича!» — подумает Юрий Александрович и спешно щёлкнет выключателем, и постучится в кабинет Липатова, где также на стульях (я же предупреждал, что у нас теневой кабинет) — спит ваш покорный слуга, постучится и, как бы совершая последнюю затяжку, вспыхнет чинариком дымного голоса: «Поднимайся. Хана. Надо писать завещание». И напишет: «Если со мной что-либо случится — все в руках Высших Сил! — моё поэтическое имя и гонорары от предполагаемой славы — для жизненного прикрытия и уверенности в завтрашнем дне — завещаю (поровну) дочери Юлии и жене Людмиле. Отбор и издание рукописей доверяю поэту — другу моему — Юрию Беликову». А потом дождётся утра и, старательно пошоркав сизые щёки чужой электробритвой, шагнёт в ближайший кабинет и подаст исписанный листок высокому, с бронзовым профилем, неумолимому человеку, и сам прокуратор «Юности» Злотан Нотников прибьёт тот листик золотым пестиком печати.

И поедут Юрии Александровичи в Переделкино, и никто их не оштрафует, потому что не за что их штрафовать, и пойдут они мимо кладбища, охватывающего округу, как священный пояс-оберег, и оттуда, из-за сосудисто-синих оградок, узнавая, будут приветствовать одного из них перелётными криками галок живые тени почивших, а другой, пока они движутся к зажмурившемуся Дому Ворчества, с печалью отметит, как его неброского спутника покровительственно вспоминают и заговорщически дергают за вытертые рукава мёртвые тени живых, коми заказан путь за тот поясок-оберег. «Как Олеся?» — спросит он и услышит: «Читайте первый номер «Знамени»!» — «Как жизнь, Фуря?» — «Да всё о'кей: дача-квартира-собрание сочинений». И никто из них, даже этот херувим Фуря, именующийся теперь не иначе как Фурий Нахайлович Лопяков, которому он писал предисловие за подписью Володи Косолова, не озарится вопросом: «А вы? Где вы и как вы живёте, Учитель? И живёте ли?» Он повлечёт меня от этих сосен, тарахтящих на морозе, как рокеры-мотоциклисты, скорей, куда-нибудь в тепло, в четыре стены, под крышу — да-да-да, он единственный в мире поэт, признающийся в своей нелюбви к природе: раньше любил, а сейчас не любит, это нелюбовь застарелого скитальца — повлечет и попутно пробормочет нечто роковое, неотступное: «Жандарм сыграл сквозную роль. Позорно струсила газета. Смолчал запрошенный король. Все отмахнулись от поэта.. .Храпит поэт: житуха — во! Над ним хоров небесных спевка... А кормит гения того — Одна лишь уличная девка...», — пробормочет, а после, когда мы сдвинем казённые стаканы, поведает: «За Курским вокзалом есть хороший отворот — спрыгнешь с платформы и уже никуда не денешься. Но главное перед этим — бросить письма, чтобы, ежели сдрейфишь, было неимоверно стыдно. Бросить письма, купить бутылку водки, пива и пачку сигарет, спрыгнуть, затем выдуть всю водку, оттенить её пивом и закурить...» Затем...

 

Москва-Переделкино-Пермь

1993 г.

Печатается в соответствии с текстом, опубликованным в 7-м номере журнала «Юность» за 1993 год.

Юрий Беликов. Об авторе

Иномирец. Легенды о ВлодовеИлья – лазутчик лазуриЗапоздалый шаг
Сторож России из пьесы абсурдаСейчас его называют гениемЖенщина, которая не тонет

«Между гением и графоманом — воробьиный скок».
Интервью с Юрием Влодовым

Юрий Влодов. Стихи из книги «На семи холмах»
«Люди и боги». Главная книга Ю.Влодова (на II сайте)
Юрий Влодов в книгах, статьях и воспоминаниях

Отдых с детьми в подмосковье семейный отдых в подмосковье с детьми.

Для отправки произведений, вопросов и предложений щелкните по конверту:
Перед отправкой произведений ознакомьтесь с Правилами Клуба!

СПАСИБО!

 


Использование материалов сайта возможно только с согласия автора и с указанием источника:
ИнтерЛит. Международный литературный клуб. http://www.interlit2001.com